Молитва Сары

    
 Пока Абраша пребывал в глубокой еврейской сиесте — по негласной традиции, длившейся до самой пятничной сеуды, — Сара, не теряя времени, готовилась к духовному действу.

Полдневное израильское солнце плавило жалюзи, заливая гостиную ленивым золотом. Из кухни уже тянуло густым, умиротворяющим духом жареного с луком карпа. Сара подошла к зеркалу в прихожей и критически осмотрела себя. Натянув на голову розовую шапочку для душа с оборочками — реликвию тех времён, когда вера в домашние маски и семейную гармонию ещё теплилась, — она поправила кружева. Вид получился величественный: харедимная мадам из самого сердца Меа Шеарим, не меньше.

На комоде сиротливо жались две субботние свечи. Сара торжественно выставила их на серебряный поднос: одну — за себя, вторую — за того... парня в спальне. Чиркнула спичка. Свечной нагар пахнул детством и местечком. Сара посмотрела в пламя так, будто туда ушли все её лучшие годы, включая девичью талию и диплом инженера. Сложив руки и вздохнув — из самой глубины диафрагмы, так что задрожали рюши на шапочке, — Сара начала молиться.

Вслух. Так, чтобы стены, покрытые несмываемым налётом субботних обедов, могли заплакать, а  холодильник притих в углу от греховного напряжения...

— Господи милосердный! Слышишь меня? — Сара молитвенно прижала ладони к груди, но взгляд её был суров и устремлён куда-то поверх кухонных шкафчиков, прямо к стратосфере. — Абраше моему на следующей неделе — восемьдесят шесть. В такие лета люди уже тихонько перебирают чётки или хотя бы воспоминания. А у него, как назло, в заднице горят пионерские костры! Бегает, как бешеный. Четыре круга вокруг дома каждое утро! Соседи думают, что это у нас фитнес-клуб для выживших, а у меня же сердце не железное. Угомони его, Господь, налей ему в чай немного этой его хвалёной мудрости... ну, или хотя бы лени. Почему ты наградил ею только меня?

Из-под кухонного стола высунулся влажный чёрный нос. Старая кокер-спаниель Бетти, учуяв, что хозяйка разговаривает с кем-то важным, жалобно вздохнула.

— И ещё — прошу, чтобы его не имело собственное здоровье, — Сара понизила голос до доверительного шёпота, косясь в сторону спальни. — Два дня кашляет так, что штукатурка сыплется. Бетти уже под стол эвакуировалась — думает, что снова сирена из Газы и надо бежать в бомбоубежище. Собака же не понимает, что это просто у её хозяина бронхит бывшего курильщика!

Сара поправила съехавшую на ухо розовую шапочку, которая от праведного гнева начала шуршать.

— Слушай меня сюда, Господь... — она погрозила пальцем в сторону окна, откуда сквозь жалюзи пробивался далёкий гул автострады. — Пусть уже сосед, этот поц сверху — хуже мешумета, честное слово! — перестанет гудеть своей дрелью под окнами с шести утра. У него что, ремонт длится со времён Второго Храма? Образумь его. И заодно сестру Абраши, Цылю. Она же в любой жопе затычка, прости мне мой идиш. Сделай так, чтобы у неё сломался телефон. Хотя бы до исхода субботы.

Сара замолчала, прислушиваясь. На мгновение в квартире воцарилась та самая звенящая предсубботняя тишина, когда даже мухи засыпают на лету. Сара опустила глаза на свои бёдра, критически оглядела домашний халат в цветочек и снова вздохнула — на этот раз горько.

— Господи... раз уж мы так хорошо говорим. Сделай так, чтобы у меня уменьшился тухес. Ты ведь всё можешь... да? Ну что тебе стоит перегнать эти калории куда-нибудь в мирные цели? Только, умоляю, сделай это без «искать, что покушать». Без этих твоих диет на сельдерее, от которых хочется выть на луну. Просто — раз, и я снова тридцать шестого размера, как на нашей свадьбе в Житомире.

В спальне в этот момент раздался такой жуткий, раскатистый храп, будто в комнате заводили старый советский трактор. Бетти под столом вжала уши.

Сара повернула голову на звук, и вся её молитвенная кротость испарилась.

— Смотри на него... — она всплеснула руками. — Спит, как праведник в райском саду! Спит и в ус не дует. А я тут — за него свечи, молитвы, нервные тики, вари этот фиш, крути эти котлеты... Слышишь, Господи, есть в этой жизни хоть капля справедливости? Я ж не прошу золото, бриллианты, виллу в Герцлии... Я не из Дизенгова, АрлазорОва...

Она поправила фитиль у одной из свечей, которая начала подозрительно коптить. Пламя отразилось в её глазах — внезапно ставших мягкими и очень уставшими.

— Господи… ну что тебе сказать? Сорок лет в пустыне — это, конечно, тяжело, Моше-рабейну можно посочувствовать. Но тридцать пять лет с моим Абрамом — это вообще отдельная песня в Танахе, которую почему-то забыли записать. Ой! — Сара всплеснула руками. — Чуть не забыла! Главное! Пусть он не съедает халу до кидуша! В прошлую пятницу я только повернулась к раковине, а от корочки остался один пшик. Кроме него здесь ещё одна живая душа осталась, которой тоже хочется корочку с солью! Это ж не мужик — это гастрономический феномен, чтоб он у меня был здоров...

В спальне что-то заворочалось. Кровать скрипнула. Храп оборвался на высокой ноте и перешёл в заспанное кряхтение. Сара поняла, что время её аудиенции с Высшими силами истекает.

— Господи, и последнее. Чтоб не смел раньше меня уходить. Слышишь? — голос её вдруг дрогнул, став совсем тоненьким. — Если он оттуда, с облака, будет на меня смотреть и вопить: «Сара, ты снова передержала рыбу в духовке!» — я туда, на твоё небо, не пойду. Я из принципа останусь здесь, на земле. Оставишь? То-то же. И вообще... сделай так, чтобы кроме меня никто и никогда не смел портить настроение моему Абрамчику. Моё счастье... сто десять килограммов чистой головной боли — а может, чуть больше, что там жадничать на весах?..

За дверью спальни послышался тяжёлый шаркающий шаг. Бетти радостно застучала хвостом по линолеуму.

Сара быстро зажмурилась, сделала пасс руками над свечами, закрывая лицо, и зашептала:
— Ну, вот и проснулся... Аминь!

Она сорвала с головы розовую шапочку, спрятала её в карман халата и повернулась к выходящему из спальни помятому, взъерошенному Абраше с самой лучезарной и одновременно грозной улыбкой, на которую была способна еврейская женщина:
—  Шабес, сибарит ты мой! Такая риба получилась, что можно с пальцами съесть...
Абраша, щурясь от яркого солнца и всё ещё качаясь от штормового сна, остановился в дверях кухни. Его седые, как сахарная вата, волосы торчали в разные стороны, а на щеке отпечатался суровый след от подушки — словно печать качества субботнего отдыха.

— Сарочка, — проскрипел он, принюхиваясь к густому шлейфу запечённого карпа, который, казалось, уже занял всю квартиру, выжив оттуда остатки кислорода. — Какая рыба? Какое «съесть»? Ты кричала так, будто к нам в гости пришёл весь синедрион, и ты с ними делишь бюджет на следующий год. С кем ты там разговаривала?

— С кем надо, Абраша, с кем надо, — Сара величественно, как королева-мать, смахнула невидимую соринку со стола. — С инстанцией, которая, в отличие от тебя, меня хотя бы слушает и не перебивает. Иди уже, ополосни своё лицо, а то на тебе тридцать пять лет нашей совместной жизни написаны крупным шрифтом.

Бетти, крутившаяся у ног Абраши, преданно ткнулась носом в его ноги. В субботу и ей было положено получить кусочек курочки с праздничного стола.

Абраша вздохнул, почесал за ухом собаку и посмотрел на Сару — уже без шапочки, но всё ещё с тем самым воинственным блеском в глазах, который сорок лет назад заставил его забыть все остальные адреса в Житомире.

— Ну хорошо, хорошо, уже иду, — проворчал он, направляясь к ванной и на ходу поправляя сползающие шорты.

— Иди уже, житомирский сирота, — беззлобно фыркнула Сара, провожая его взглядом.
Она обернулась к столу. Две свечи горели ровно и тихо, без копоти — верный знак, что Наверху её доклад приняли к сведению и, возможно, даже пустили в работу. Золотистая корочка халы под вышитой салфеткой слегка дышала теплом, Бетти караулила у ног в ожидании своей законной субботней курочки, а из ванной уже доносился ободряющий шум воды.

Сара вздохнула — на этот раз легко, полной грудью, впуская в себя покой. Наступал Шаббат.