Демократия

"Пока у нас каждый маленький человек не будет мыслить, как если это ЛИЧНО ЕМУ наше государство вверено,никакой демократии не будет. Будет цирк с флажками и обольщение имиджем и сувенирчиками к выборам, типа засыпать яму на дороге за деньги, собранные с населения же. Демократия - это не когда народу иногда делают то, что он просит или даже требует. Демократия - это когда народу никогда не смогут сделать то, чего он не хочет, прикрываясь словами "вы же нас выбирали, вы теперь должны доверять". И в этом плане европейский опыт нам ничего не дает. Евросоюз - это тюрьма народов, где страну, которая захочет жить по-своему, лишат инвестиционной пайки".

Олег Измеров "Ответ Империи"

С одного форума:

- "да что ты понимаешь? Демократия дала свободу, даже сидеть на своём сайте и писать то, что пишешь ты можешь благодаря ей. Нам дали возможность почувствовать и стать Личностями"
- "это характерно для Истинных Просвещенных, становиться и чувствовать себя теми, кем дана команда СТАТЬ. А нормальный человек, он всегда...человек.

---

О демократии хорошо еще Сократ написал, коротко и ясно. Я лучше не скажу. Да и Вы лучше НЕ напишите!!

Цари и начальники, по его (Сократа) словам, это не те, что имеют скипетры или избраны кем бы то ни было, или получили власть по жребию, по крови, или насилием, или обманом, но те, которые УМЕЮТ управлять. Управлять государством должны люди, понявшие истинный смысл человеческой жизни, сами живущие в соответствии с этим пониманием (умеренно, бескорыстно, стремясь делать добро) и, вместе с тем, - знающие, как помочь своим согражданам найти дорогу к такой же доброте и счастливой жизни.

Могут ли они быть избраны с помощью слепого жребия? Разумеется, нет! Сократ высмеивает это "великое достижение Афинской демократии" и, тем самым, бросает вызов существующему правопорядку. Никто ведь не хотел бы иметь кормчего, избранного посредством голосования, или плотника, или флейтиста, или кого-нибудь другого в подобных случаях, в которых ошибка гораздо меньше приносит вреда, чем ошибки в государственном управлении (что мы сейчас и наблюдаем на примере Украины).

Таким образом, по важнейшим вопросам об исполнительной власти в государстве Сократ был в оппозиции к Афинской демократии. Он очень скептически отзывается и о возможности разумного решения государственных дел Народным собранием: Люди, которые составляют народное собрание - это валяльщики шерсти, сапожники, плотники, кузнецы, земледельцы, купцы, которые торгуют на базаре и думают только о том, чтобы дешевле купить и дороже продать. Их вожди - демагоги. С достоинством этих людей мы хорошо знакомы.

И  время показало, что Сократ был прав...мелкий, но очень смыслозначимый штришок к словам Сократа - не забывайте, что демократия это греческое слово , а вместе с ним в Греции уж очень хорошо распространялись и другие "демократические" слова…педерастия, педофилия, некрофилия. Да посмотрите Вы на современную Грецию. Разве можно поверить, что эта страна когда-то "задавала тон" тому или иному процессу в науке, искусстве, культуре, торговле…что она когда-то была "на гребне", в гуще событий, что эта страна ЗНАЛА, что нужно делать в этой жизни...Нет. Что осталось от её величия? Ничего! Одни античные руины. Всё растаяло как дым.

----------

"Демократия - в аду, а на небе - Царство"

И.Кронштадтский.

---

"Согласно Аристотелю, демократия - это власть свободных людей. При этом каждый свободный человек должен иметь не менее трёх рабов. Сегодня во всех демократических странах власть в руках свободных людей, но многие из них имеют не трёх, а гораздо больше "рабов", которые трудятся на них. Конечно, это не те рабы, о которых писал Аристотель - это "относительные" рабы и их "рабство" легче переносится. Но по сути - это рабы." (И. Фельгельман). А вот согласно Иудаизму во время Машиаха у каждого еврея будет уже по 6000 рабов-гоев. Это что...и есть итог эволюции демократии, её главная Цель?

Владимир Мегре "Демон Кратий"

Медленно рабы шли друг за другом, и каждый нёс отшлифованный камень. Четыре шеренги, длиной в полтора километра каждая, от камнетёсов до места, где началось строительство города-крепости, охраняли стражники. На десяток рабов полагался один вооружённый воин-стражник.
В стороне от идущих рабов, на вершине тринадцатиметровой рукотворной горы из отшлифованных камней, сидел Кратий — один из верховных жрецов; на протяжении четырёх месяцев, он молча наблюдал за происходящим. Его никто не отвлекал, никто, даже взглядом, не смел прервать его размышления. Рабы и стража воспринимали искусственную гору с троном на вершине, как неотъемлемую часть ландшафта. И на человека, то сидящего неподвижно на троне, то прохаживающегося по площадке на вершине горы, уже никто не обращал внимания.
Кратий поставил перед собой задачу переустроить государство, на тысячелетие укрепить власть жрецов, подчинив им всех людей Земли, сделать их всех, включая правителей государств, рабами жрецов.
 
Однажды Кратий спустился вниз, оставив на троне своего двойника. Жрец поменял одежду, снял парик. Приказал начальнику стражи, чтобы его заковали в цепи, как простого раба, и поставили в шеренгу, за молодым и сильным рабом по имени Нард.
Вглядываясь в лица рабов, Кратий заметил, что у этого молодого человека взгляд пытливый и оценивающий, а не блуждающий или отрешённый, как у многих. Лицо Нарда было то сосредоточенно-задумчивым, то взволнованным. «Значит, он вынашивает какой-то свой план», — понял жрец, но хотел удостовериться, насколько точным было его наблюдение.
Два дня Кратий следил за Нардом, молча таская камни, сидел с ним рядом во время трапезы и спал рядом на нарах. На третью ночь, как только поступила команда «Спать», Кратий повернулся к молодому рабу и шёпотом, с горечью и отчаянием, произнёс непонятно кому адресованный вопрос:
— Неужели, так будет продолжаться всю оставшуюся жизнь?
Жрец увидел: молодой раб вздрогнул и мгновенно развернулся лицом к жрецу, глаза его блестели. Они сверкали, даже при тусклом свете горелок большого барака.
— Так не будет долго продолжаться. Я додумываю план. И ты, старик, тоже можешь в нём принять участие, — прошептал молодой раб.
— Какой план? — равнодушно и со вздохом спросил жрец.
Нард горячо и уверенно стал объяснять:
— И ты, старик, и я, и все мы скоро будем свободными людьми, а не рабами. Ты посчитай, старик: на каждый десяток рабов приходится по одному стражнику. И за пятнадцатью рабынями, которые готовят пищу, шьют одежду, наблюдает тоже один стражник. Если, в обусловленный час, все мы набросимся на стражу, то победим её. Пусть стражники вооружены, а мы закованы в цепи. Нас десять на каждого, и цепи тоже можно использовать, как оружие, подставляя их под удар меча. Мы разоружим всех стражников, свяжем их и завладеем оружием.
— Эх, юноша, — снова вздохнул Кратий и, как бы безучастно, произнёс, — твой план недодуман: стражников, которые наблюдают за нами, разоружить можно, но вскоре правитель пришлёт новых, может быть даже целую армию, и убьёт восставших рабов.
— Я и об этом подумал, старик. Надо выбрать такое время, когда не будет армии. И это время настаёт. Мы все видим, как армию готовят к походу. Заготавливают провиант на три месяца пути. Значит, через три месяца, армия придёт в назначенное место и вступит в бой. В сражении она ослабеет, но победит, захватит много новых рабов. Для них уже строятся новые бараки. Мы должны начать разоружать стражу, как только армия нашего правителя вступит в сражение с другой армией. Гонцам потребуется месяц, что бы доставить сообщение о необходимости немедленного возврата. Ослабевшая армия будет возвращаться не менее трёх месяцев. За четыре месяца мы сумеем подготовиться к встрече. Нас будет не меньше, чем солдат в армии. Захваченные рабы захотят быть с нами, когда увидят, что произошло. Я правильно всё предопределил, старик.
— Да, юноша, ты с планом, с мыслями своими можешь стражников разоружить и одержать победу над армией, — ответил жрец уже подбадривающе и добавил, — но, что потом рабы станут делать и что произойдёт с правителями, стражниками и солдатами?
— Об этом я немного думал. И пока приходит в голову одно: все, кто рабами были, станут не рабами. Все, кто сегодня не рабы, рабами будут, — как бы размышляя вслух, не совсем уверенно ответил Нард.
— А жрецов? Скажи мне юноша, к рабам или не рабам жрецов, когда ты победишь, причислишь?
— Жрецов? Об этом тоже я не думал. Но сейчас предполагаю: пускай жрецы останутся, как есть. Их слушают рабы, правители. Хоть сложно их порой понять, но думаю, они — безвредны. Пускай рассказывают о богах, а жизнь свою мы знаем сами, как лучше проживать.
— Как лучше — это хорошо, — ответил жрец и притворился, что ужасно хочет спать.
Но Кратий в эту ночь не спал. Он размышлял. «Конечно, — думал Кратий, — проще всего о заговоре сообщить правителю, и схватят юношу-раба, он явно главный вдохновитель для других. Но это не решит проблемы. Желание освобождения от рабства всегда будет у рабов. Появятся новые предводители, будут разрабатываться новые планы, а раз так — главная угроза для государства всегда будет присутствовать внутри государства». Перед Кратием стояла задача: разработать план порабощения всего мира. Он понимал: достичь цели с помощью только физического насилия не удастся. Необходимо психологическое воздействие на каждого человека, на целые народы. Нужно трансформировать мысль людскую, внушить каждому: рабство есть высшее благо. Необходимо запустить саморазвивающуюся программу, которая будет дезориентировать целые народы в пространстве, времени и понятиях. Но самое главное — в адекватном восприятии действительности. Мысль Кратия работала всё быстрее, он перестал чувствовать тело, тяжёлые кандалы на руках и ногах. И вдруг, словно вспышка молнии, возникла программа. Ещё не детализированная и не объяснимая, но уже ощущаемая и обжигающая своей масштабностью. Кратий почувствовал себя единовластным правителем мира.
Жрец лежал на нарах, закованный в кандалы, и восхищался сам собой: «Завтра утром, когда поведут всех на работу, я подам условный знак, и начальник охраны распорядится вывести меня из шеренги рабов, снять кандалы. Я детализирую свою программу, произнесу несколько слов, и мир начнёт меняться. Невероятно! Всего несколько слов — и весь мир подчинится мне, моей мысли. Бог действительно дал человеку силу, которой нет равной во Вселенной, эта сила — человеческая мысль. Она производит слова и меняет ход истории. Необыкновенно удачная сложилась ситуация. Рабы подготовили план восстания. Он — рационален, этот план, и явно может привести к положительному для них промежуточному результату. Но я, всего лишь, несколькими фразами, не только их, но и потомков сегодняшних рабов, да и правителей земных, рабами быть грядущих тысяч лет заставлю».
Уром, по знаку Кратия, начальник охраны снял с него кандалы. И уже на следующий день на его наблюдательную площадку были приглашены остальные пять жрецов и фараон.
Перед собравшимися Кратий начал свою речь:
— То, что вы сейчас услышите, не должно быть никем записано или пересказано. Вокруг нас нет стен, и мои слова никто кроме вас не услышит. Я придумал способ превращения всех людей, живущих на Земле, в рабов нашего фараона. Сделать это, даже с помощью многочисленных войск и изнурительных войн, невозможно. Но я сделаю это несколькими фразами. Пройдёт всего два дня, после их произнесения, и вы убедитесь, как начнёт меняться мир. Смотрите: внизу длинные шеренги закованных в цепи рабов несут по одному камню. Их охраняет множество солдат. Чем больше рабов, тем лучше для государства — так мы всегда считали. Но, чем больше рабов, тем более приходится опасаться их бунта. Мы усиливаем охрану. Мы вынуждены хорошо кормить своих рабов, иначе, они не смогут выполнять тяжёлую физическую работу. Но они всё равно, ленивы и склонны к бунтарству. Смотрите, как медленно они двигаются, а обленившаяся стража не погоняет их плетьми и не бьёт, даже здоровых и сильных рабов. Но, они будут двигаться гораздо быстрее. Им не будет нужна стража. Стражники превратятся тоже в рабов. Свершить подобное можно так.
Пусть сегодня, перед закатом, глашатаи разнесут указ фараона, в котором будет сказано: «С рассветом нового дня, всем рабам даруется полная свобода. За каждый камень, доставленный в город, свободный человек будет получать одну монету. Монеты можно обменять на еду, одежду, жилище, дворец в городе и сам город. Отныне вы — свободные люди».
Когда жрецы осознали сказанное Кратием, один из них, самый старший по возрасту, произнёс:
— Ты — демон, Кратий. Тобой задуманное демонизмом множество земных народов покроет.
— Пусть демон я, и мной задуманное пусть люди в будущем демократией зовут.

Указ на закате был оглашён рабам, они пришли в изумление, и многие не спали ночью, обдумывая новую счастливую жизнь.
Утром следующего дня жрецы и фараон вновь поднялись на площадку искусственной горы. Картина, представшая их взорам, поражала воображение. Тысячи людей, бывших рабов, наперегонки тащили те же камни, что и раньше. Обливаясь потом, многие несли по два камня. Другие, у которых было по одному, бежали, поднимая пыль. Некоторые охранники тоже тащили камни. Люди, посчитавшие себя свободными — ведь с них сняли кандалы, — стремились получить, как можно больше вожделенных монет, чтобы построить свою счастливую жизнь.
Кратий ещё несколько месяцев провёл на своей площадке, с удовлетворением наблюдая за происходящим внизу.
А изменения были колоссальными. Часть рабов объединилась в небольшие группы, соорудили тележки и, доверху нагрузив камнями, обливаясь потом, толкали эти тележки.
«Они ещё много приспособлений наизобретают, — с удовлетворением думал про себя Кратий, — вот уже и услуги внутренние появились: разносчики воды и пищи».
Часть рабов ели прямо на ходу, не желая тратить времени на дорогу в барак для приёма пищи, и расплачивались, с подносившими её, полученными монетами.
"Надо же, и лекари появились у них: прямо на ходу помощь пострадавшим оказывают, и тоже за монеты. И регулировщиков движения выбрали. Скоро выберут себе начальников, судей. Пусть выбирают: они, ведь, считают себя свободными, а суть не изменилась, они, по-прежнему, таскают камни…"
Так и бегут они, сквозь тысячелетия, в пыли, обливаясь потом, таща тяжёлые камни. И сегодня, потомки тех рабов, продолжают свой бессмысленный бег.

----

Если молодые люди скачут с лозунгами о Демократии это всего лишь глупость и юношеское незнание - тут всё поправимо, если же тоже самоё делает старичьё, то это уже маразм и болезнь мозга - тут ничего уже исправить нельзя.
 
И тем кто болен смертельным (для ума и души) американским карго-культом, пожелать хочу только одного - как можно быстрее от него излечится и наконец-то разобраться как обстоят дела в человеческом общежитии на самом деле. В качестве антивируса к демократическому пониманию Мира советую к прочтению книгу Густава Лебона "Психология народов и масс".

Я однозначно и безусловно против любой демократии, хоть либеральной, хоть советской, хоть фашистской. Принцип всенародно избираемой власти, под каким бы соусом он ни преподносился, отвергается мною на корню как обман и лукавство.

-----

"Борьба нанайских мальчиков и американская Демократия"

СРАВНИТЕ

1. "Борьба нанайских мальчиков"

Это такой театрально-цирковой номер, когда два борца в шубах, интенсивно борясь, делая друг-другу захваты и подсечки, оказываются в конце номера одним человеком, который на сцене успешно создавал у зрителей иллюзию жаркой "двух-бойцовой" схватки.

2. Н.Н. Шпанов "Заговорщики" 1952 г.

"Двухпартийная политика! Пресловутые "лагери" не менее пресловутых "республиканцев" и "демократов". Даже наедине с самим собою Рузвельт не стал бы называть вещи своими именами. Хотя и он сам, как и всякий мало-мальски ориентированный в американской политической жизни человек, отлично понимал, что дело вовсе не в этих двух организациях, имевших мало общего с обычным понятием политической партии. Двумя чудовищами, под знаком смертельной борьбы которых проходила вся политическая и экономическая жизнь Америки, были банковско-промышленная группа Моргана, с одной стороны, и нефтесырьевая группа Рокфеллера — с другой. Сочетание политики этих монополистических гигантов и следовало бы, собственно говоря, именовать двухпартийной политикой. До Франклина Рузвельта такое сочетание плохо удавалось американским президентам. Ставленники группы Моргана падали жертвами интриг мощного выборного аппарата рокфеллеровских "политических боссов". Ставленников Рокфеллера нокаутировал аппарат Моргана. Для народа это носило название борьбы демократов с республиканцами. Но ни один американец с конца девятнадцатого столетия уже не мог дать ясного ответа на вопрос, чем отличаются республиканцы от демократов. Зато всякий отчётливо знал, что между ними общего: та и другая "партия" была орудием политики решающих монополистических групп…"

"Джон заговорил о том, что ему казалось самым важным:
- Что бы вы сказали, если бы я с полной серьезностью предложил проект слияния наших партий? К чему эта игра, отнимающая столько времени и средств у всех нас? А я, мне кажется, нашел бы средства осуществить такой проект.
Гопкинс посмотрел на него так, словно перед ним сидел сумасшедший.
- Вы... серьезно? - И в ответ на утвердительный кивок Ванденгейма: Воображаете, что мы можем позволить себе такую роскошь? - На лице Гопкинса отразилось смешение гнева и крайнего отчаяния. Ванденгейм в испуге даже отстранился от Гопкинса, но тот без стеснения потянул его к себе за рукав пиджака.
- К черту дурацкие фантазии, Джон! Осуществить такое слияние значило бы ввести в действие против нас все скрытые силы протеста. Те силы, которые сейчас идут по одному из этих русел, - он поочередно ткнул пальцем в грудь Ванденгейма и себя. - Мир между нами значил бы открытую войну против всех нас... Запомните хорошенько то, что я вам сейчас скажу: боритесь с нами, боритесь так яростно, как только можете!...
- Валите на нас, что угодно, - продолжал между тем Гопкинс. - Слава богу, что вы обладаете средствами для этого. Что будет со всеми нами, если вместо вас этим делом займутся те, кто кричал сегодня с платформы: "Отлайте нам то, что произвели наши руки!" Представьте себе, что мы отдали бы им то, что создано ими. Что останется тогда вам?"

---

Будни Империи Лжи (а ведь советская пропаганда касательно западной демократии глаголила чистую Истину)

Далее я приведу еще несколько отрывков из Н. Шпанов,"Заговорщики, кн. вторая "Перед расплатой", 1952 г. (в интернет-публикации этих отрывков и многого чего другого...нет, ищите печатный вариант книг Шпанова, причём издания до 1954 года). Эти книги очень хорошо характеризуют ИСТИННУЮ суть Западной демократии, которую можно охарактеризовать только одной фразой – "борьба пауков в банке". Просто сравните нижеследующее с поступающей сегодня информацией со стороны Запада.

"…все парламентские споры консерваторов и лейбористов якобы расходившихся между собою в принципах и внешней политики, все их нападки друг на друга по-прежнему не больше, чем дымовая завеса. За ее мутным проводилась поистине "двухпартийная" политика кругов Англии. В этой политике дела консерваторов лишь продолжением дел лейбористов и дела лейбористов были только окончательным и полным забвением и предательством нужд, интересов и надежд рабочего класса.
Становилось очевидным, что не было никакой принципиальной разницы между тем, что творили во внешней политике лейбористы, прикрываясь псевдосоциалистической болтовней, и тем, что делали консерваторы, в свою очередь втирая людям очки такою же лживой, пустой болтовней о своём миролюбии."

"Черчилль отлично понимал, почему эти нажившиеся на войне людишки — новая категория британских предпринимателей и финансистов цепляются за руку американского дядюшки. Их интересы столкнулись с интересами другой группы британских капиталистов потомственных богачей, фабрикантов, банкиров. А те вовсе не были склонны отдать новичкам без боя часть выгод, ради которых вели войну в залах всех бирж мира.
Черчилль был на стороне вторых. В силу своего устоявшегося, веками утвержденного положения господ Англии, они были менее сговорчивы, не шли на любые посулы американ- были менее сговорчивы, не шли на любые посулы американцев. Они надеялись еще на собственные силы. Они были потомственными, последовательными империалистами. Их неприкрытый, исконно британский империализм, несколько отличный в своей окраске от империализма новой финансовой знати, импонировал Черчиллю — тоже потомственному, тори наиболее последовательному хранителю самых свирепых традиций хищнического британского империализма.
Становясь в позу защитника английских монополий от посягательств США, зубами и когтями отбиваясь от империалистов-соглашателей, какими выглядели в его глазах нувориши и прислуживавшие им лейбористы, Уинстон Черчилль искренно считал себя национальным героем. Потому что для него нация — это империя, для него интересы Англии — это интересы ее предпринимательского класса. Черчилль ненавидел лейбористов и примазавшуюся к ним шайку дельцов прежде всего потому, что они были его конкурентами в империалистическом дележе. Он считал, что они бессмысленно, без учета последствий, без политической перспективы торгуют Англией, империей. О, сам он вовсе не был таким чистехой, чтобы воображать, будто можно делать дело, ничем не поступаясь. Больше того, он знал цели, ради которых стоило бы кое-чем пожертвовать. Да, такие цели были. Например... уничтожение коммунистической России— Но..., во-первых, соглашаясь на подобные жертвы, нужно было быть уверенным, что цель будет достигнута, Россия перестанет существовать, и, во-вторых, что с достижением цели Англия окажется достаточно сильной, чтобы с усмешкой зачеркнуть свою подпись на любом договоре..."

"Черчилль: А чего хотят и что могут эти флюгеры-лейбористы?
Он вспоминал, как во время своих нередких визитов к Эттли, в период последнего лейбористского кабинета, ему приходилось удерживать этого, словно глицерином смазанного социалиста из армейских капитанов от опрометчивых шагов внутри и вне Англии. Смешно сказать, но ведь именно он, Уинстон Черчилль, должен был втолковывать мистеру Эттли, что позволить Соединенным Штатам втянуть Англию в Эттли, что позволить Соединенным Штатам втянуть Англию в войну сейчас значило бы вызвать гнев англичан, страшный гнев... Честное слово, кажется, Эттли и до сих пор этого не понял... А разве не он, Уинстон Черчилль, потратил несколько вечеров на то, чтобы доказать Бевину, что пойти на войну с Россией прежде, чем Англия завоевала себе место равного с Америкой партнера в игре, значит таскать каштаны для дяди Сэма? Таскать каштаны из чертовски жаркого костра... Да, он должен был повторить лидеру Транспорт Хауза  свое старое . положение: "Никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я, за последние тридцать пять лет. Я не отказываюсь ни от единого слова из того, что говорил о нем, но победа Соединенных Штатов в данной мировой ситуации была бы прелюдией к победе над их младшим партнером — Англией".
— Позвольте, — воскликнул тогда, упоенный своей "проницательностью", лейбористский Талейран : —то же самое вы сказали когда-то в приложении к Советам!
— Вот именно, — с усмешкой ответил Черчилль, —слово в слово... А вы разве не понимаете, что ситуация допускает подобное повторение?
— Но, сэр! Все происходит в обратном порядке: теперь Россия дьявольски сильна и никакой Гитлер не покушается ни на нее, ни на Англию!
— Именно поэтому игра вдвое опасней: против неимоверно сильной России стоят сильные Соединенные Штаты и между ними... Запомните, пожалуйста, эту формулу, господин министр: "между ними", между этими гигантами, находится ослабевшая Англия... Какая же из ситуаций представляется вам более опасной: прошлая или нынешняя? А ведь и из прошлой мы вышли с разбитым носом..."

"Черчилль не очень любил аналогии. Приходившие па ум примеры из прошлого очень редко говорили в его пользу. Копаясь в истории в поисках подкрепляющих примеров, он почти всегда натыкался на что-нибудь, что портило его настроение. Например, вся его деятельность стратега, начиная с галиполийской драмы до Дюнкерка и дальше до Арденн, была лишь цепью неудач, которые только его большая политическая ловкость и искусство оратора могли обратить во спасение.
Но сегодня именно такие аналогии почему-то шли ему на ум. Особенно настойчиво вспоминался весь период умиротворения Гитлера, в котором сам он принял тогда такое большое, правда закулисное, участие. Это было ошибкой. Он должен был понимать, что за разбой нельзя платить авансом. Можно и нужно было бы отдать Гитлеру все, что он получил, — и Австрию, и Чехию, и Польшу, и еще Европы в придачу вместе с его друзьями Муссолини и Франко, но не до того, как Гитлер напал на Советский а после того, как Гитлер покончил бы с ним... Вог в чём была главная ошибка умиротворителей и его собственная Нельзя повторять эту ошибку еще раз. Нельзя совать в жадную пасть янки все, чего они просят - раньше, чем они выполнят миссию уничтожения коммунизма. Нужно Нужно всеми силами, всеми средствами сопротивляться их попыткам пожрать мир ценою одного только шантажа красной опасностью..."

"Если бы за спиною Ванденгейма не виднелась гигантская тень Рокфеллера, Черчилль попросту не принял бы этого грубияна, вообразившего, будто, напялив мундир американского генерала, всякий получает право класть ноги на стол в кабинете премьера ее величества...Однако за каким дьяволом он понадобился этому Ванденгейму? Вероятно, снова какой-нибудь шантаж — большего или меньшего масштаба..."

"А тем временем в комнате премьера шел спор, и Черчилль уже дважды демонстративно оборачивался к окну, намекая Джону, что время дорого…
Но Джон не замечал, или не хотел замечать намеков премьера. Он пришел сюда не для реверансов. Он должен был по поручению своих партнеров удержать старого политического шакала Черчилля от обнаруженного разведкой намерения вцепиться в глотку верным слугам американских монополий - лейбористам. Джон был уполномочен за спиною американского правительства договориться с Черчиллем и с консерваторами, которых тот ведет за собой. Джон мог обещать им больше, чем имел право обещать Фрумэн. Он мог не требовать того, что Фрумэн обязан был требовать. Компаньоны и старшие партнеры Джона пришли к выводу, что нет большой опасности в любых, самых далеко идущих обещаниях, какие пришлось бы дать Черчиллю в оплату безропотного выполнения Англией роли, намеченной для нее Штатами. Нет никакой реальной опасности и в том, чтобы обещать Черчиллю любые условия сотрудничества в Азии. Пусть только согласится выполнить там сейчас все, чего хотят Штаты: напоить корейской кровью японского зверя, вставить новые зубы одряхлевшему тигру Чан Кай-ши или любому его преемнику и выпустить эту пару в генеральную атаку на Китай.
Если Англия всенародно подпишется подо всем этим, если она сделает все, что еще способна сделать, чтобы осуществить планы Америки, дело может окончиться успехом. Этот успех сделает Соединенные Штаты тем настоящим, полновластным гегемоном мира, каким мечтают стать нынешние хозяева западного полушария. В таком случае их подпись на любом соглашении с Англией не будет им стоить медного гроша. Они будут диктовать этому островку условия существования, а не нянчиться с ним, как вынуждены нянчиться теперь.
Однако уже полчаса Джон А. Ванденгейм безуспешно пытается уговорить Черчилля не дезавуировать лейбористов. Словно два быка, в ноздри которых продеты железные кольца, вынуждающие их быть сдержанными, собеседники ловят себя на желании боднуть так, чтобы из противника вылетели кишки…

Ванденгейм: как правило Соединенные Штаты всегда вели себя на Дальнем Востоке лучшим другом Англии.
— О, еще бы! — насмешливо воскликнул Черчилль
Это хорошо известно. Взять, например. тот период, когда Англии было жизненно важно не поддерживать японских притязаний на Азиатском материке...
— И мы вам обещали...
— Да обещали. А что вы делали? — Черчилль гневным движением руки помешал Джону перебить себя. — Вот вам пример того, что вы делали, вопреки обещаниям: это было в тот короткий период, когда ваш бумажный тигр решил воевать с Японией. В американский корабль, плавающий на Янцзы, попал снаряд одной из сражающихся сторон — японский или китайский. Американцам очень хотелось, чтобы этот снаряд был китайским. Обнаружив на осколке снаряда марку «Сделано в США», вы предъявили китайцам свирепые претензии на том основании, что снаряд, несомненно, был из той партии, которую США продали Китаю. И что же? Китайцы с документами в руках и даже с вещественными доказательствами в виде образцов снарядов доказали, что совершенно тот же тип снаряда, того же калибра вы поставляете и японцам… Это вы называете честной игрой?.. И так всегда и во всём!...Нет, Джон, именно поэтому, что всё происходящее Дальнем Востоке касается нас так же близко, как все, что делается в Европе, я намерен выложить сегодня все начистоту.
— Господин премьер!.. — голос Джона зазвучал почти торжественно. — Я пришел к вам не для того, чтобы заниматься мелкими попреками. В Европе и на Дальнем Востоке мы делаем одно дело борьбы с коммунизмом...
— И в этом деле, как всегда, я ваш самый верный союзник...
-Вместе, только вместе мы можем довести его до конца...
 — Знаю, — переходя на такой же торжественный тон, заявил Черчилль.
— И готов прийти вам на помощь всем, что есть у Англии: от ее политического авторитета до любого числа дивизий.
Произнося эти слова, он мысленно прикидывал, какого рода отговорки следовало бы приготовить, если бы Джон тут же потребовал вложения в дальневосточную авантюру войск или материальных ценностей. Черчилль не был намерен давать ни одним солдатом больше того, что уже увязло в Корее. Ни одного нового танка, ни одного корабля! А о том, чтобы послать что-либо в этом роде на помощь Чан Кай-ши для авантюры, затеваемой США, — об этом вообще не могло быть речи.
Черчилль, как всегда, готов был дать любые обещания, если мог быть уверен в том, что сумеет их не выполнить. Покончить с коммунизмом? Это и его задача! Но решить ее следует за счет США. Почетное право называться гегемоном мира стоит затрат...
В этом роде он и произнес несколько патетических фраз, не открывая, конечно, своих истинных намерений надуть американцев в тот момент, когда они влезут в авантюру. Он считал, что они и сами достаточно сильны, чтобы из нее выбраться. А если при этом им хорошенько набьют морду, большой беды не будет. От этого они только посбавят спеси, становящейся совершенно невыносимой.
Теперь голос Черчилля звучал почти сладко: он обещал, сулил, поощрял, сыпал комплиментами, сам не веря ни одному слову из того, что говорил. Но важно было, чтобы в них верил собеседник.
А Джон хмуро, исподлобья смотрел на Черчилля. Если бы Джон не был типичным представителем той новой формации американских капиталистов, которые в силу своего финансового могущества вообразили себя и государственными деятелями, и дипломатами, и военными стратегами, если бы за его плечами, кроме сложных, подчас действительно хитрых и умных биржевых комбинаций, был опыт дипломата и политического деятеля, он нашел бы, что противопоставить хорошо симулированному благородству старого политикана. Джон мог бы сказать, что все сказанное Черчиллем больше, чем игра ловко подобранных фраз. Все в них было лживо: воображаемое благородство Англии, якобы противопоставленное коварству США, было в действительности таким же сплетением дипломатических хитростей, коммерческого расчёта и гнусностей, с какими действовали сами американцы. Не потому англичане не мешали американцам укреплять Филиппины, что полагались на их силу и благородство коллег в защите общих интересов белого человека на Востоке. Попросту у Англии не было возможности сказать американцам решительное «нет», когда те заявили себя хозяевами тихоокеанских вод.  Не потому англичане не стали раздувать какой-нибудь инцидент с поставкой американских снарядов и японцам, и Чан Кай-ши, что щадили доброе имя американских купцов, а лишь потому, что они сами продавали военные материалы кому могли и сами подталкивали Японию на материк, рассчитывая, что укрепившись там, японцы вытолкнут из Китая американцев. А сами англичане надеялись сговориться с японцами за счёт американцев так же, как некогда сговорились за счет Царской России.
Джон мог бы привести десятки исторических примеров подобных тем, какими козырял Черчилль, если бы не был дилетантом в той области, за которую взялся, — в дипломатии. Он был слишком груб, тяжеловесен и чересчур уверен в могуществе той основной силы, которой теперь оперировали США, — золота, чтобы заниматься такими пустяками как история дипломатии или что-либо в этом роде. Он, разумеется, понимал, что Черчилль хитрит с ним, и оттого, что не мог ответить англичанину такой же хитростью, его раздражение только росло. Было совершенно естественно, что в подобных обстоятельствах он прибег к тому, к чему он сам и его коллеги — финансисты во фраках дипломатов и в мундирах — прибегали во всем мире: он решил припугнуть британского премьера.
— Если Англия станет чересчур несговорчивой. Угрожающе проговорил он, — одной моей телеграммы в Нью-Йорк будет достаточно, чтобы затянуть на ее шее петлю такого финансового кризиса, какой ей не снился в самые чёрные дни её истории. Черчилль, занявшийся было приготовлением новой сигары с непривычной для него порывистостью отшвырнул её и быстро подняв голову, уставился на собеседника злыми, сразу утратившими свою голубизну, глазами.— Вы... ппплохо... пппонимаете, что ггговорите!!...- начиная сильно заикаться, как всегда в минуту сильного волнения, выговорил он. Лицо его все больше заливалось краской. Складка на широком затылке побагровела.
Джон был доволен: наконец-то он вывел из равновесия этого самоуверенного старого хитреца. Прекрасный признак! Сейчас Черчилль набросится на Джона, как рассвирепевший бульдог, и тут-то Джон и нанесет ему несколько ударов прямыми угрозами, на которые его уполномочил Уоллстрит.
Но, к его разочарованию, Черчилль так же быстро успокоился, как вспыхнул. Он отвел взгляд от американца, и в его толстых, красных пальцах не было заметно ни малейшей дрожи, когда он уверенно взял из ящика новую сигару, взамен той, что полетела в угол. Прежде чем Джон успел нанести первый из намеченных ударов, Черчилль сказал:
— Вввы... ззабыли, что ваши бомбардировщики стоят ннна... ннашей земле... И в ннашей воле выкинуть их в ммморе сегодня или зззавтра — когда ннам заблагорассудится.
Сильное заикание — вот все, что еще свидетельствовало о недавнем волнении премьера. А Джон в противоположность ему с каждой минутой все больше утрачивал равновесие.
— Но это наши бомбардировщики! — крикнул он, едва сдерживая бешенство. — Покажите мне реальную английскую силу, которая заставит нас отсюда уйти?
- Чччто?!
— Мы уйдем когда-нибудь, если это будет нужно. Но этот день определим мы сами и только мы!
Черчилль решил переменить тон:
— Мы погубили бы наше общее дело в глазах мира, если бы вынесли ссору за стены этой комнаты..."

"По залу пронесся шёпот, все поняли, что предстоит решительный бой.
С любезным поклоном в сторону спикера премьер заявил, что бывшее лейбористское правительство достойно всяческих похвал за свои действия, так как вело такую политику, что консерваторы, придя к власти, не должны были ни на йоту изменять ее курса, — это была политика тори...
Нед знал, что весь пыл старого тори — лишь искусная игра, за покровом которой нет ни слова правды, ни грама действительного желания принести пользу народу Англии. Тут перед глазами Неда грызлись шакалы за право делить то, что еще оставалось от империи. Они готовы были перервать друг другу глотки за право участия в грабеже черных, желтых и белых рабов короны. Вся разница между ними сводилась на сегодня к тому, что Черчилль пытался удержать это право для одних английских монополистов, а лейбористы готовы были делить это право с монополиями американскими. Ради этого те и другие охотно сунули бы в мясорубку войны любой народ, любую страну мира.
После длинной, гневной речи голос Черчилля упал с патетических высот до трагического шёпота. Наконец он умолк и тяжело опустился на скамью. Тотчас же заговорил Эттли, за ним Моррисон. Они бурно протестовали: их вовсе не устраивали похвалы Черчилля перед лицом всего народа Англии. Они хотели продолжать называться рабочей партией, а не пособниками самых махровых реакционеров. Но Черчилль улыбался, он отлично понимал, что в глазах слушателей рьяные протесты лейбористских лидеров были только подтверждением их вины.
Дав умолкнуть репликам, он снова встал. С хитростью Макиавелли, мешая похвалы с уничтожающими намеками, он разоблачал двуличие предшествовавшего правительства. По его словам, оно держало палату и весь народ в полном неведении насчет тяжелых обязательств, принимавшихся от имени Англии, ради ничем не прикрытых империалистических поползновений Соединенных Штатов. Улыбаясь еще любезнее, чем прежде, Черчилль назвал лейбористов истинными, хотя и тайными, поджигателями войны.
Лейбористы снова попытались криками и стуком покрыть его голос, но Черчилль приводил одно за другим доказательства двуличия их кабинета.
Эттли несколько раз требовал слова. Моррисон, возмущенный неожиданным разоблачением того, по чьим тайным советам, собственно говоря, и действовали лейбористы, то и дело бросал гневные реплики с места. Кто-то кричал об ошибке парламента, отклонившего вотум недоверия премьеру, внесенный лейбористами. С ужимками клоуна Бевин доказывал, что Черчилль пытается свалить с больной головы на здоровую что действительным поджигателем войны является именно он, принявший на себя позорное и тяжкое обязательство таскать из азиатского пожара каштаны для американских монополий.
Но никто и ничто не могло теперь заставить Черчилля замолчать. Ушаты невообразимой грязи продолжали литься на головы бывших министров лейбористского правительства, лейбористских лидеров, лейбористской фракции парламента.
С мест оппозиции кричали, что премьер не имеет права раскрывать то, что является величайшим государственным секретом, — тайные договоры и военные планы правительства. Но Черчилль заявил, что готов отвечать за нарушение тайны если ее не стоит открыть ради того, чтобы разоблачить таких врагов мира, какими являлись и являются лейбористы…
Заседание палаты разрасталось в давно не виданный скандал. Нед слушал с горькой усмешкой. Происходило то, что что рано или поздно должно было произойти: пауки в банке передрались. Это вовсе не значило, что они всерьез поссорятся и политические пути их разойдутся. Но в подобной перепалке была другая великая польза: народ Англии узнавал правду из уст самих преступников. Он узнавал, как обе партии предавали его достоинство, его свободу и благополучие, а может быть, и жизнь".