Полиамор

    Бог с ней с любовью, ведь не каждый же герой. 

    Группа Колибри.

    ---

    Может быть, никто из живущих в Петербурге не знает, как хорошо бывает в ветряную, ненастную погоду после дождя. Особенно, под вечер, когда высокая влажность обращается во все проникающий холод, когда температура, днём солнечная, неожиданно падает на десять пунктов. 

    Никто в это время не выходит на улицу без надобности, не одевается легко, навскидку. Напротив, все укрываются в плащи, куртки, шали, стараясь тем самым выровнять произошедшую перемену в природе. 

    А между тем холодный Петербург прекрасен. Это, по-моему, лучшее время для прогулок. Только холод позволяет по-настоящему почувствовать красоту вечера, поймать редкие впечатления, из которых произрастает любовь к гению архитектуры. Только холод в состоянии избавить облик природы от живительных начал и помочь взору, вопреки обыкновению, уловить в нем трепетные, возвышенные оттенки. 
 
    Я иду от Горного университета к набережной Большой Нивы по неширокой улице в сторону Адмиралтейской. На мне лишь плотно посаженная футболка, с шерстью, кофта-апсайкл да тёмные джинсы, с подкладкой из флиса. Я прижимаю руки к ногам, с карманами, цепляясь пальцами за собственное тепло, и всё же оно проходит вскользь и разлетается, как обыкновенный песок. 

    Время на часах вот-вот переступило границу восьми. Отдельно замечу, по-моему, время, когда оно переступает границу восьми на часах, лишается узнавания. Находясь точно перед барьером, оно глядит в пространство, целясь. Закат, своего рода выстрел, загорается, меркнет и уступает место салафановой полутьме. Затем всё кончается, однако это воспоминание как бы ставит крестик, означающий "наповал", после чего в мире наступает безразмерное, безвременное пребывание. И фраза «гуляем всю ночь»,очень частая в Петербурге, теперь звучит по-другому, то есть «гуляем без времени». 

    Унылый пейзаж наполняет мою душу, как дождь, просачиваясь, наполняет уровень грунтовых вод. И снова зримая поверхность земли кажется чистой, однако мусор, который прежде лежал, на самом деле просто прячется на ещё большую глубину, и как ветер, и как сумрак мешает обретению девственной своей чистоты, примешиваясь к внутреннему основанию. Я больше не знаю, кто я и что в этом пейзаже, лишь зрительное восприятие в переплетении своих и чужих отношений. К тому же из-за ненастной погоды кожа настолько охладела, что в какой-то момент перестала воспроизводить тактильные ощущения. Также ослабели запахи, посторонние звуки теперь не беспокоили слух, - и ничто не мешало моему созерцанию. Это было удивительно, и, тем не менее, вероятно, чтобы сберечь энергию, моё тело перестало производить неприятные, болезненные ощущения и по пути, к цели моего маршрута, двигалось, просто двигалось, желая одного: добраться до противоположного берега Невы.

    Идущее само собой тело выглядело, как лишённая содержимого обёртка, в которой продолжало жить ещё еле ощутимый сладкий аромат того, что было внутри, - едва уловимый след, который возможно подцепить языком, или - уже нет. Пустое пространство своей формой ещё намекает на присутствие духа, но при внимательном рассмотрении становится очевидным обратное.

    Выдерживая порывы ветра, я был обеспокоен тем, что холод может меня пересилить. Однако в коротких перерывах, когда импульс терял силу, я вдруг чувствовал, что выделяю тепло, и от этого становилось чуть выносимее и, как ни странно, вдруг - хорошо.

    "Мне хорошо, - думал я, - из-за того, что холод не одолевает меня до конца. И мне приятно от того, что я в состоянии ещё себя нагревать". И так это длилось: дул ветер, - было тоскливо, затем ветер стихал, и приятная истома опять возвращалась. 
 
    В окружении сумрака со скоростью моего шага, в яблоках, линия горизонта катилась, точно вечернее золото, множеством вечерних ламп. Архитектура сверкала потусторонним светом на поверхности Невы, и в отражении камень создавал ощущение, будто большая вода проглатывала его горбатую неровность, делая в приятном, тёплом свете черты чуть более сглаженными, а материал, из которого он состоял, свободным. 
 
    Через реку я видел Исаакиевский собор, подле которого летали стаи чаек. Подалее, возвышаясь над зданиями, блистела пика Александрийской колонны, а перед ней, следуя этому направлению, врастал в берега огромный Дворцовый мост.   
   
    Голова моя всё ещё хранит на своём дне дотлевающие окурки-воспоминания. Когда их эссенция развеется, окурок дотлеет и станет пеплом, - что делать мне? У людей скоротечная память, она тускнеет и рассыпается, и затем лежит, точно остров из ненужного мусора до тех пор, пока не явится мусоровоз. Среди прочих, подобно скрученной сигарете, оставленной, была для меня Селена. Я продолжаю вспоминать её время от времени. История эта очень дорога моему сердцу, и я её расскажу, хоть она и бесславная.

    ---

    С Селеной впервые мы познакомились, когда читали стихи. Я помню двери, одна из них открылась и появилась она. С опозданием, точно облако белокурых волос, она попала в набитую людьми гостиную и присела на образованный стульями полумесяц. И почти также стремительно, - попала в моё сердце.

    Годом ранее от настоящей встречи, Селена находилась в университете. Если судить строго по её внешности, то можно было предположить, что Селена - девушка из прославленного, но ныне обедневшего дворянского рода, которая мечтала состояться как писательница, идя по стопам Эмилии Бронте и Сильвии Плат, но на своём пути терпела множества лишений.

    У Селены было длинное, худое тело, но такое утончённое, такое от природы состоятельное, что в самых простых движениях, - то плечами, то улыбкой, - напоминала о потерянном изяществе аристократии.

    В наше время она, студентка второго курса, училась на историческом отделении. Однако в какой-то момент её сердце чем-то перемкнуло, из-за чего она написала в деканат об отчислении. Несколько раз родители приезжали к дочери, пытались переубеждать, но ни к чему, кроме ссор, это не привело. Селена покинула университет.

    И тогда свобода, взятая ковшом, сорвалась и упала на неё, к чему она была не готова, впрочем, как и все мы. Самое первое, что я услышал от Селены: «Нужно либо любить, либо иронично любить. А не надо ненавидеть. Это моё правило распространяется на всё, за исключением сферы общепита».
 
    Чтобы оплачивать аренду комнаты, она работала вначале официанткой, затем бариста. Нередко Селена припоминала, что может в любой момент уйти, потому что не было трудового договора, связывающего её с каким-либо местом. Однако честность и добросовестность этой доброй души оказались намного прочнее всякого договора, и на практике ей нередко приходилось усердно работать самой и брать дополнительные часы.

    В минуты слабости, при виде своей судьбы, Селена не могла удержать собственных слёз – ах! Она вспомнит, бывало, покинутый альма-матер свой, милых однокурсников своих, но, как на зло, с её уходом закрылось также то историческое отделение, на котором она училась, поэтому вернуться назад не представлялось возможным.

    А всё-таки там, в университете, был какой-то смысл. Конечно, будет тяжело: учиться и работать одновременно, но что поделаешь. Родители перестали обеспечивать, рассчитывать можно только на себя. Теперь для перепоступления Селене нужен дополнительный предмет, по которому ей предстояло сдать экзамен. Предметом этим была литература.

    Селена бросилась в литературу, как в омут. У неё было немного страстей в жизни, но в литературу её буквально несло течением. Кто бы тогда знал, как сильно это повлияет на её хрупкую, только произведённую натуру!

    Первой к Селене всплыла достоевщина, - трагический образ заколдованной женщины в лице Настастьи Филипповны, который манил и гипнотизировал. Затем в мутном селевом потоке появился Бунин  вместе с изенчивой героиней Чистого понедельника. Это она: красивая девушка, которая всю жизнь свою провела под непрозрачным полиэстером таинственности, пряча невинность, в конце оставливается вместе со своими страстями в монастыре. А угадаете ли, какой была для неё первая любовь, в лице кого? Алёши Карамазова! Его монолог она выучила наизусть. Как только Селена решила сделать литературу частью своей жизни, - то в сей же час было суждено погибнуть обычной любви.

    И так прошёл год и наступило лето.

    У студентов были каникулы, а у Селены – работа в кофейне. Взрослая жизнь, точно стаканчик, брошенный в лицо, обернулась самым настоящим заключением. Теперь ей приходилось вставать рано утром, чуть ли не в шесть утра, и подстраивать свою личную жизнь в соответствии с графиком на работе. В дальнейшем это объясняло, почему она редко с кем-то виделась, и почему, с наступлением полуночи, пропадала.

    Я появился в её жизни, сидя напротив за алкогольным коктейлем. У неё между пальцами пенно глянцевел сидр и с нами находилось ещё несколько человек. Она показывала хорошо одетому, молодому человеку время от времениглаза – и мило растягивалась в улыбке. Голубые цветы вырастали над её щеками, когда она так смотрела. Чтобы подойти к этим цветам поближе, на вторую свою щёку я выкрал ещё один горячий румянец.

    «Ты пишешь стихи?» — спросил я, перемешивая лёд в пустом стакане. — «Пишу», — отвечала Селена. — «Но не читаю, они плохие» — «Это глупости». — «А ты?». «Пишу. Правда, я не называю это стихами. Скорее звукописью. — Селена удивилась, осмелилась взглянуть на молодого человека и сказала, что ей будет интересно. — «Здесь главный герой – это сам звук. Вот, к примеру: «чернозём скверика Ленина-мертвеца...»

    «А есть ещё?». — «Да, есть похожее. Но оно похабное». – «Прочти!». И молодой человек, которого не надо было упрашивать, прочитал…. «Это прекрасно!». – «Спасибо. Надеюсь, когда-нибудь тебе ещё почитать». – «Да я с радостью! Устроим здесь поэтический вечер?».

    Администратор бара ответила, что в это воскресение на сцене будут стихи. «Какая жалость, я работаю!», – сказала Селена.

    Диалог закончился, но не взгляды, которыми попеременно обменивались мы. Группа пошла в сторону метро, но, когда настала пора рассаживаться, расставаться, я и Селена выбрали ехать вместе.
 
    «Куда ты?». И она сказала, где живёт. Мы долго не могли наговориться, однако метро укладывалось на ночь. Она обняла на прощание, прижавшись телом, соединив руки за моей спиной. «Может, поцеловать?», – подумал я и потянулся к волосам. Какое-то время ещё я стоял на платформе, наблюдая, как вагон и окно, где была Селена, трогаются и уезжают.

    Прошло два дня. Да, как вы могли догадаться, я и Селена снова встретились.

    Широким шагом на Петербург наступала весна. Ярко-желтые плевки зелени на стеблях тут и там, сопротивляясь ветру, качались, блестели. Мы гуляли. Быстрая, сбивчивая речь Селены напоминала неуловимый шелест листьев. Время от времени она замолкала и обращала свой взгляд на меня, чтобы увидеть реакцию или услышать, что я отвечу. Но всё ещё очень редко, редко смотрела на меня, всё ещё будто меня стеснялась.

    Селена улыбалась украдкой, опуская при этом губы, а когда говорила, то смотрела в сторону, куда-то в воздух. Она, конечно, была очень стройной, лёгкой, но у неё при этом как-то странно горели глаза, точно раскалённые гантели.

    Я слушал, с каким интересом она говорила о Достоевском, следил за рифмами прочитанного наизусть Есенина, удивлялся неожиданно вставленным цитатам из Грибоедова, пока, наконец, восищаясь причудливой амальгаме красоты и ума, я не влюбился. Мои мысли были — нужно ли сказывать где? Селена исчезала в придуманных, литературных мирах, говорила без умолку, и, пока это происходило, я смотрел на неё и очень внимательно, с интересом, наблюдал.
 
    «Ах, как будет славно, - думалось мне, - начать с ней встречаться. Она во всём удивительная: начитанная, обаятельная, с неуловимой прелестью, которую поймать - не поймаешь, – вызывает умиление, до слёз на лице».

    По прошествии первого свидания красота Селены сделала в моём сердце впечатление. Говоря откровенно, белокурые волосы и ямочки с самого детства были для меня, своего рода, Римской империей. Я с огромным удовольствием слушал всё, что она говорила, примечал за ней умение вести разговор и задавать правильные вопросы. Помимо этого, мне очень нравились её лопатки, покатые, голые плечи, характерные для них эпитеты, и на фоне этого наивная, почти детская, тихая улыбка.
 
    Настало время, когда читатель должен узнать и о рассказчике, то есть обо мне, что это молодой человек, который вот уже как пять лет, оказывается, предоставлен самому себе и живёт одиноко с две тысячи такого-то года в Петербурге.

    По приезду он легко, точно стёклышко под землю, вписался в окружающий тон и стал неотличим от таких же, как он, новоиспечённых жителей столицы.

    Имея высшее техническое образование, он быстро, за десять дней, отыскал себе занятие и начал жить полноценно и весело по возможности. Свободное время он проводил в уединении, которое порой так его захватывало, что обо всё остальном он забывал. Хотя на задворках ума он знал, что неплохо, наверно, было б кого-нибудь встретить, полюбить. Однако всё не было подходящего повода, да и не к кому в конце концов было идти, несмотря на всю жажду добра и возможность счастья.

    От природы этому юноше была дана поэтическая натура. Это был, по правде сказать, ветреный человек, он легко и непринуждённо влюблялся, и как бы в подтверждении этих слов в его хранилище имелась папка:  «Те, в кого я был влюблён, повстречав». Здесь были втайне сделанные фотографии незнакомок (в метро, на улице, в магазине) и самые разнообразные лица, напоминающие собой портреты кисти Крамского.

    Но либо рассеяность, либо просто неуверенность в себе губила зачастую первые ростки жизнелюбия, оттого молодой человек мало общался и почти не знакомился. А это, как мы знаем, всегда необходимо в делах любви. Концепция Адама и Евы его привлекала, поэтому, если подворачивался случай, он был не против того, чтобы ей следовать. 

    Напоследок, нужно сделать уточнение, которое в дальнейшем повествовании будет иметь значение, а именно, что, помимо прочего, молодой человек обладал характерной для многих мужчин восприимчивостью к особенной женской ауре, по которой часто делается вывод о том, что девушка невинна.

    Когда молодой человек и Селена только начали встречаться, между ними происходили «случайные» прикосновения, но Селена как будто этого не понимала. Постепенно они стали случаться всё чаще, и вместо этого девушка просто продолжала вести себя, как ни в чём не бывало. Она, будто не замечая, оставляла без ответа также и многозначительные взгляды. Что же было в душе человека при виде всего этого? Подобное поведение самым растравляющим образом действовало на его ум, сводя, точно сомнамбулу, в чащу, чуть ли не на четвереньках, где ему приходилось пробираться через буреломы, поросль и крапиву, как животному. А всё из-за мысли, из-за догадки, что Селена по его мнению была невинна.

    Раз мы вспомнили о Селене, тогда же снова обратимся к ней. С молодым человеком ей было приятно находиться наедине. Потом был день, когда она вдруг пропала. Позже выяснится, что во время работы она почти не выходит в интернет. Или просто может у неё не оказаться нужного настроения.

    Молодой человек молча это проглатывал. Статус их отношений был неопределён. Спустя столько времени ему до сих пор не было понятно: нужны ли ей эти отношения в принципе? С молчаливого согласия они встречались, но если Селена вдруг передумает, то она просто перестанет ему писать, а то ещё хуже, заблокирует и удалит переписку. Казалось, нет ничего, что сможет её от этого уберечь, ведь они пока не сказали ни одного признания, не дали друг другу обещаний верности или дружбы.

   Селена проявляла необыкновенное безразличие к этому вопросу и молчала. Молодой человек тоже молчал, но всякий раз при расставании с ней он уходил с грустным сердцем. Однажды он сказал себе: «Хватит!». И решил сделать шаг навстречу. Была не была.

    Он пригласил Селену отправиться в путешествие, идея которого заключалась в том, чтобы уехать из города и остановиться на берегу Ладожского озера. Там он заявит о своих чувствах и узнает, что думает Селена. Для этого всё было подготовлено: вода, берег, дерево, туманы.

    Раз уже близится развязка и скоро настанет предстоящий день встречи, то по такому случаю рассказчик истории решает снова вернуться в данное повествование.

   ---

    Погода в тот день была великолепная. Селена стояла на улице у станции метро с бледным лицом в кожаной куртке и ждала меня. Увидев, она раскинула руки и радостно улыбнулась. Я на минуту опешил и ответил объятием на объятие.… Ах! Селена бесхитростно меня обняла, точно рыбак, раскинувший свои сети, и я в эти сети попался, испытав, как мне показалось, окружённым с ног до головы женским обаянием.

    «Милая Селена, - подумал я, - Милая Селена, я люблю тебя», и эти невидимые слова, как призрак первого впечатления, первой встречи, вновь проступили, такие бесхитростные, наполненные добром и желанием. В ту же секунду, когда это произошло, я утратил показную жеманность и как-то просто очень улыбнулся, искренне, что ли, потому что был очень рад её видеть.

    День складывался благополучно. Полчаса на электричке, и вот мы с ней идём по Зеленогорской дороге, идём к остановке, где затем автобус увезёт нас прочь от стоянки с людьми, от шелухи, продающих наклеек с номерами, беспокойных автомобилей, пешеходов, магазина Перекрёсток, - в путь, далее, далее.

    В основном говорила Селена. Я думал, что можно снова и снова слушать то, что она мне говорит. Это совсем не приводило меня к скуке или к неловкости, наоборот, я боялся, что Селена неожиданно умолкнет и почувствует, что она устала или скучает, находясь рядом со мной. Однако этого не происходило, и вскоре я об этом просто забыл. И мне, и ей было спокойно. 
   
    Вообще то, что я говорю в устной речи, является не всегда тем, что я действительно хочу сказать. Мне порой не хватает дополнительно посмотреть на свои слова как на текст, распробовать произносимые звуки, оценить их графическую красоту. Возможно, это одна из причин, почему я стараюсь говорить немного.

    Приехав на Комаровский берег, мы посчитали, что от приезда в Зеленогорск досюда прошло чуть более часа. Жестяные банки здесь, чёрные от золы, открыв широкую пасть, обдали нас приветственным костром из прошлого. Вокруг была лысеющая поросль, увитая какими-то белыми лентами из полистирола, и кусты.
Мы оказались на твёрдой земле рядом с деревом, постелили полотенце, уселись. Волосы у Селены растрепались и лежали на плечах, точно вынесенные на берег лопнувшие ракушки.

    Дул сильный ветер со стороны озера, по телу от этого ползли мурашки. Светофором, разрешающим движение, светилась трава, поэтому, не стесняясь, образованные под коленками складки джинсов оказались вскоре на полотенце, приблизившись вплотную к человеку напротив и, точно стрелка компаса, показывали на Селену. Она сидела в профиль, и я им бесхитростно любовался.

    На берегу залива мы говорили о том, существует ли Бог. Селена говорила, что Бога нет, в ответ я восклицал: «Как? Природа гениальна, ты только посмотри», - руками я показывал на горизонт, на воздух, на прозрачный силуэт Лахта-центра, и брал всё это в качестве своего главного доказательства. Мы говорили за спиной у гагар, сидящих на волнах, и ощущали своей душой единство с природой и чувствовали себя её частью.

    «Мне бы хотелось, - подумал я, - обнять тебя сейчас». – И задуманный план был произнесён неожиданно, с замиранием сердца. В глазах Селены появилось многозначительное выражение, которое можно было понять как «да», так и «нет», затем щеки озарились на какое-то мгновение крохотными ямочками, и это было «да».
Свободной рукой я взял её за ладонь и приобнял за плечо. По периметру у её ногтей я вдруг почувствовал что-то необычное, словно кожа вокруг ногтя покрылась холодным, шероховатым пластиком.

    Похоже, что это был хронический дерматит. Я подумал, припоминая фотографии, которые она мне показывала, что, скорее всего, это являлось последствием анорексии – болезни, которой она страдала в прошлом.

    О, Селена! Сложно в это поверить, но твой облик у незнающих тебя людей когда-то мог вселять первобытный ужас. Какое счастье, что ты снова теперь прекрасная и цветущая, хотя всё ещё такая худенькая....

    Освободив свою ладонь, я перехватился, выбросив за спину Селены, точно влажную салфетку, в сторону, свою руку, так что девушка обнаружила себя окольцованной моими руками. Её профиль стал чуточку ближе, но как странно, она всё также боялась повернуться и посмотреть на меня. Я спросил:


- Можно тебя поцеловать?
- I think no.
- Почему? Why?
- Обязательно отвечать почему?
- Дай хотя бы подсказку. Это связано с прошлым?
- Скорее да, чем нет…


    Какая нелепая ситуация! Селена говорит загадками, не желает передо мной открываться даже в такой интимный, кажется, момент…. Впрочем, наверно, ожидаемо. Я уверен, что ты не так проста. В жизни твоей было что-то, повлиявшее на тебя решительным образом. Мне предстоит только об этом узнать, хотя это целиком зависит от твоего желания.

    Я не обижаюсь на твой безжалостный ответ, ведь для твоего милого друга важнее всего душа, чувствительная, невинная душа. И всегда, что бы ни случилось, ты была и будешь близка моему сердцу.

    Находясь в нескольких сантиметрах от возможности поцелуя, я, воровато, как мышка, вместо желаемого поднял губы верх и ухватил ими всего лишь несколько песчинок, которые прилипли к её лбу и частью к волосам. Затем я отпрянул, посмотрев, и снова, на этот раз, обратившись к профилю, прижался сухими губами, бессильно целуя молчаливую щёку.

    Пока длилась эта сцена, меня стало немного подташнивать от возбуждения. Осознавая всю тяжесть ситуации, я при этом сидел, не шелохнувшись, и, словно крыша питерская, терпеливо ждал, что скажет она, свисшая надо мной своё гнездо. Но Селена и не думала отвечать, и молчаливый мой вопрос так и остался ею не распечатанным.

    Я представил: озеро вышло из берегов, и вода принялась затапливать песчаный берег, включая землю, на которой мы сидели, из-за чего она постепенно продавливалась под весом наших тел и превращалась в болото. Мне захотелось двигаться, идти, спасаться – меня затягивало, но я был бессилен что-либо предпринять. Я не знал, что дальше делать, что говорить, как себя вести, она запретила мне себя целовать, да, однако, жемчужный момент наступил, и как-то надо было его разрешить, но в голову не приходило как.

    Неожиданно повезло. Облака надули щёки и одномоментно закрыли ими солнце, - резко похолодало. Спокойно сидеть, как мы сидели, больше было нельзя.

    Я сказал, что надо идти, тогда мы встали, отряхиваясь, и решили отправляться в лес, где ветра было поменьше.

    Здесь, в лесу природа, казалось, была влюблена в один единственный цвет. Обо всех остальных она будто бы позабыла. Мы с Селеной были в лесу одни. Я тайно принялся крошить грецкий орех, чтобы, встретив редких птиц или белку, иметь в кармане какое-то угощение. Вокруг стоял особенный воздух, приятно было, видя, как работает беспрерывный фотосинтез, неспешно идти и слушать беспокойные выкрики птиц. Это, можно сказать, своего рода, отправление назад к своему прошлому, то ли к первому, детскому впечатлению, с мамой, то ли к первому человеческому, когда, дивясь, обезьянка впервые посмотрела вверх.

    Я и Селена вышли из чащи и оказались на мосту.

    На одной его стороне был тупик, вернее крутой подъём, а на другой прямая и ровная дорога.  Прямая и ровная – это не про нас, поэтому мы стали ползти наверх.

    Оказавшись на вершине, Селена встала между ветвями, и мы вместе принялись наблюдать тихую реку и дом, спрятанный между ветвями на противоположном берегу.
Я встал сзади и, пользуясь случаем, обнял её сзади, как в старых фильмах, и прижался носом к шее. Всё происходило молча: она любовалась окружающим видом, - я любовался золотым, исходившим от неё сиянием. Вдруг сзади взвыло, - за нашей спиной был забор, частная территория, где оказалась бешеная собака. Селена, испугавшись, не в состоянии вынести этого лая, повернула назад.

    Уже на земле, то есть, приземлившись, очнувшись, она вспомнила, что завтра ей на работу и нужно как можно скорее уезжать. Она уговорила меня садиться, - и я не мог противиться, - что с этим поделаешь, нам пришлось идти к шоссе.

    Вновь противной разлуке предстояло разрезать удивительное, прекрасное мгновение на две половины, напомнив тем самым о существовании приземлённой, незамысловатой реальности. Я спросил себя, а видит ли она, чувствует ли она то же самое? Ведь, если да, то неужели нельзя найти какую-нибудь вескую причину, лазейку, чтобы остаться со мной и никуда не уезжать?

    Как бы то ни было мы снова стояли у остановки и ожидали несносную улитку на колёсах, которая не торопилась с выходом, хотя, если верить навигатору, пару раз уже проезжала мимо.

    Мы выглядели уставшими. Первым делом по возращении домой я собирался принять душ. Думаю, Селена была того же мнения. Божество коммунального водопровода услышало наши молитвы, и подтолкнуло, наконец, в нашу сторону полупустой автобус, где мы сели у окна.

    Здесь я снова попытался обнять Селену, но произошла неловкая пауза. Она будто не ожидала и поначалу не хотела отрывать свою спину от кресла. Я как-то совсем смешно попытался продавить руку и попросил тогда Селену подвинуться, после чего ещё немного потыкал рукой между ней и креслом и, наконец, обнял. Ведь это было не так ужасно, правда? Селена, милая Селена, такая смешная и одновременно с этим сводящая меня с ума. Неужели она действительно не понимала, что я хотел её приобнять?

    Потом само собой так получилось, что другая моя ладонь понеслась, точно муравей, ведомая ароматом, вниз по руке, где она оказалась на гладкой, одетой коленке. Не знаю, что может вам рисовать воображение, но при виде этой картины даже стыдливое солнце Петербурга не стало скрываться и всё также прилежно освещало и грело нас двоих.

    «Чудно! Чудно, мой друг, что я…» Вдруг ей позвонила мама.

    «Ничего, я поехала в Комарова. В то самое. На недельку до второго, я поеду в Комарова.» - «Ну да» -  «С другом.»
 
    «С другом…». Друг, что держит твою руку, друг, что несколько минут назад целовал запястья, друг, что положил руку на твоё колено. Но я не показал, что споткнулся об это замечание, наоборот, с учтивым видом улыбнулся и посмотрел на Селену, которая ни на что во время разговора больше внимания не обращала. Её взгляд как бы утонул в обступающем нас воздухе, и меньше всего она сейчас была тут.

    Появилось ощущение, что я для неё своего рода рекламный щит, рядом с которым она зачем-то встала, с бессмысленным взором на его ералаш букв и цифр.

    Наконец, разговор закончился. Она положила смартфон, и только теперь я заметил, что её рука бессильно повисла на моём запястье. У меня закружилась голова из-за пролетающей мимо нас небесной сини и зелёных столбов. Я посмотрел на Селену, но, она будто тоже слилась с окружающим пейзажем, и я не смог увидеть её лица, вместо этого передо мной выступил прозрачный, белокурый смог.

    Мы начали болтать, и наши разговоры снова были, как те белоснежные гагары на волнах, которые по инерции заглатывали первое попавшиеся впечатление. Мы жевали предложения с одинаковым безразличием и неважно было, что это: поле, небо, дом, школьники, Сестрорецк. Вещи или их оттенки, скользящие под окном цветущей строчкой, обрастали именами, а слова их ловили во время этого безостановочного бега, приклеивая к нашему разговору.

    В течение этой болтовни, увлекаясь, время от времени то там, то здесь я слегка прикасался к открытым участкам, включая шею, и всякий раз от этого меня пронзало томительное сладострастие. «Селена, Селена! Любишь ли ты меня?»

    Я плачу, а в голове в то же время стоит один единственный образ – образ Селены. Мрак вечера питает моё желание, но ни одной звёздочки нет среди этого мрака. Её лицо должно было светить, указывать, озарять, но этого не происходило. Я не знал , как себя вести. Она была загадкой, начиная от резины на подошвах и заканчивая пластиковой невидимкой на волосах. Казалось, любое возбуждение рядом с ней оказывалось полным заблуждением.

   Несмотря на мои прикосновения, несмотря на поцелуи, Селена не испытывала ответного трепета и не могла или не хотела это продолжать. «Ах, она ангел! - думал мужчина, - «Ангел целомудрия, воплощённая невинность». И я сдался.

    Наваждение прошло за одну минуту. Я не понимал чувств своих, удивлялся и спрашивал. Взгляд Селены молчал. Слова закончились и больше не находились. «Ах, неужели всё,» - сказал я, но эта была скорее картинка в голове, чем словесная мысль и связана она была с тем, что автобус приехал. «Станция метро…», - озвучил реальность механический женский голос, после чего двери открылись.
«Кажется, это наша. Да, наша, - сказала Селена, - Не хотелось бы сейчас ехать обратно по второму кругу».

    Я вздохнул. Мне казалось, всю дорогу я умирал, а теперь меня неожиданно разбудили, и я постепенно выхожу из оцепенения, как Ленин из Мавзолея. Ничего не поделаешь, я потянулся, встал на подметённый асфальт, цокнув ногами об длинную тень дома, благодаря чему, привосокупившись к его росту, увеличился раза в сто. И я тут посмотрел на Селену, а в ответ она посмотрела на меня. 

    «Милая, нам было так хорошо вместе, так уверь меня, что мы будем по-прежнему счастливы!» - «Будем, - говорил этот взгляд, - будем…».

    Метро приехало – Селена обняла меня и коснулась губами моих губ, но не села. Она хотела мне что-то рассказать. Её глаза наполнились яркими бликами.


    Скажи мне.
    «Я»
    Скажи мне, что я хочу услышать.
    «Я…»
    Скажи мне, что я тебе нравлюсь, скажи мне.
    «Я за полиаморные отношения…».
    Что?
    «Полиаморные… я полиамор. Понимаешь, это более структурированная концепция. Я знаю близких знакомых и часто замечаю одну и ту же историю: кто-то кому-то изменил, он не может об этом сказать, и поэтому они расстаются. Меня это так раздражает! Если есть неудовлетворённость или желание, или потребность, пожалуйста. Мне важно, чтобы человек мне говорил об этом словами через рот».


   И тут земля начала уходить у меня из-под ног, - заработала лестница эскалатора и стала подниматься вверх. И всё произошло очень скоро. Селена зашла в вагон метро, села и, не смотря ни на кого, спиной ко мне, начала удаляться – далее – далее – наконец, она уехала.
   
    «Ага, понятно», - просто и коротко ответил я.

    ---

    После этой встречи я и Селена не виделись. Был долгий период разлуки. В начале у Селены внезапно открылся аппендицит, затем была болезнь с температурой. Она долгое время провела в постели. И почти месяц прошёл, когда мы вновь встретились.

    За это время она мне писала довольно редко и могла пропасть на несколько дней, а то и на неделю. Слышала ли она мои вибрации, а если бы услышала, то изменила бы ко мне своё отношение? Нет, нет и ещё раз нет, всё останется, как есть. Я тосковал по ней, её молчание вызывало тревогу. Периодами ко мне возвращались резкие приступы невыносимой скуки и апатии. Я жалел себя, повторяя, что не любит она меня, не любит ни она, ни кто-либо другой.

    «Ты опять исчезла!». И страшная, без преувеличения ужасная догадка посещала меня: «Ты мне больше не ответишь и не появишься в сети, твоё равнодушие зажарит меня до пепла».

    У неё оказалась явно какая-то другая, своя личная жизнь. Через неделю она уедет к родителям и пробудит с ними до конца лета. Далеко не факт, что оттуда она вернётся в Санкт-Петербург. За всё время нашего знакомства, за несколько месяцев  близкого общения она ни разу меня даже не поцеловала и не взглянула на меня по-настоящему. Что она скажет на прощание: просто пока? Обнимет и расстает в вагоне поезда, как обычно, и, как обычно, я буду провожать её взглядом и страдать от невозможности произнести своё признание вслух и обрести взаимность.

    Допустим, я напишу, что тоскую или приставлю её к ответу, например, прямо скажу о своих намерениях. Но ведь, если это произойдёт, будет нарушена безмолвная договорённость. И после этого окажется, что у неё в родном городе уже кто-то есть, что я для неё просто друг и другом так навсегда и останусь. А если же буду настаивать на своём, то впредь её не увижу. Я знаю, что как только наступит этот час в наших отношениях, когда будет всё ясно, то сразу он отдалит нас друг от друга и сделает чужими.

    Любое связывание, любое требование – это покушение на свободу. А свободу полиамор ставит превыше любви. Но как тогда любить, как связываться, как чувствовать? Селена не способна полюбить, будучи полиамором, ведь из-за этого она никогда не взберётся на вершину любви, не переживёт глубокую привязанность, не испытает того, что бывает при слиянии души с душой.

    Она хотела такую себе защиту, чтобы никогда в жизни не приходилось говорить: «Пожалуйста, не заставляй меня плакать». Её душа мне представилась в виде гитары, где она ослабляет натяжение от струны к струне, боясь, как бы не вышло, чтобы те с треском порвались. А когда она останавливается, то обнаруживает, что на гитаре от этих струн остались повисшие волосы, и теперь они молчат.

    Я не знаю, где услышала она о полиамории, что читала, но видимо, в самом деле, может, в ней кровь холодела от ужаса, когда она представляла, что при моногамных отношениях (пренебрежительно названных ей как традиционные) теряется свобода в порочном круге трёх "Н": недоверия, неверности и невнимания. Уверен, ещё один любимый автор её Набоков приложил свою руку и убедил в справедливости сего утверждения, в своих романах и рассказах всеми красками описав сцены измен.

    Что я знаю о полиамории кроме того, что это напрямую связано с желанием человека размножаться? Неужели и моя милая Селена подвержена этой привычке? Если же я не прав, то чем отличается полиамория от обычной дружбы? Или она работает только в одном направлении: только для мужчин?

    Вопросы появляются, как обрывки ветоши, которая была некогда в форме сердца. Грудь обливается кровью и мне тяжело в эту минуту даются мысли о Селене- полиаморе.

    Несколько раз в ходе нашего общения я пытался приглашать её в гости, вначале раз, потом другой, но всякий раз она оставляла это без ответа, как и многие другие предложения, когда я, например, спросил, останется ли она ночью у меня. Значит ли это, что я больше не вижу в ней ту светлую непорочность, захватившую меня? И всего одно слово «полигамия» так резко и неожиданно изменило моё к ней отношение...   

    Узнав о сексуальности Селены, я не мог утешиться, и почитал себя за животное. Мы расстались за несколько месяцев до того, как прекратить осенью всякое общение. Ещё тогда, когда мы только познакомились, я успел потерять вкус к жизни, интерес к завтрашнему дню. И теперь, когда всё снова разрешилось, когда любви снова нет,я вновь полон тоски и острой грусти.