Глава 1 тишина, в которой я исчезала

«Молчание — это не тишина. Молчание — это когда кричит внутри.»

(из записок, спрятанных под подушкой)

Я не знаю, где заканчивается детство. Возможно, оно не умирает сразу, а уходит по частям — в тишине, в стыде, в ударах ремня, в недосказанности, в вечном ожидании одобрения.

Моё детство начиналось, как у всех. Постсоветская квартира: две комнаты, линолеум, старые шторы, пахнущие чем-то несбывшимся. Женщины — мама и бабушка, каждая со своей болью. Я росла без отца. В этом не было трагедии — была пустота. Он был где-то «там». Не с нами. Не со мной.

Мама работала. Много. Смены, усталость, запах фабричной пыли, руки с венами, натянутыми как струны. Я была её проектом, её шансом, её оправданием перед жизнью. Мне не нужно было быть собой. Мне нужно было быть идеальной, удобной, послушной, сдержанной. Такой, чтобы никто не посмел сказать: «мама что-то сделала не так».

Но я была живой. А живым — не прощают.

Я любила бегать, лазать по деревьям, сидеть на крышах. Мне было проще с мальчиками — они не просили быть «девочкой». Куклы меня пугали. Не потому что они были безжизненны — а потому что в них была чужая воля. Я раздевала их и укладывала спать — будто пыталась снять с них маску, усыпить образ, придуманный кем-то другим. Так я бессознательно сопротивлялась роли, в которую меня тоже хотели облачить. Я чувствовала: быть девочкой — это не значит быть чужой идеей. Я не хотела быть мечтой других. Не хотела быть удобной иллюзией. Я хотела быть настоящей. Я хотела быть собой.

Меня называли пацанкой. Я не обижалась. В этом слове хотя бы была честность.

С девочками всё было иначе. Они казались чужими, фальшиво наивными, нарочито женственными. Они учили друг друга целоваться, говорили о сексе, любви, мальчиках. А у меня внутри была только тишина и вопрос: зачем всё это?

Однажды я надела юбку — «чтобы быть как все». Мальчики заглянули под неё и засмеялись. Я побежала в туалет и заплакала. Мне было стыдно — за тело, за то, что я девочка. Стыдно, что я существую.

В школе меня дразнили. Звали «старухой» — за косу. Говорили, что я серая, не модная, смешная. Я была первой по учёбе — и за это меня называли «ботаничкой». За правильность наказывали, за старание презирали. Я пыталась вписаться: отрезала волосы, перестала делать уроки, врала маме. Пыталась быть своей — в мире, где мне не было места.

А мама… Мама не прощала вранья.

В её глазах я должна была быть совершенной. Любая ложь рушила эту иллюзию. За выдуманные пятёрки — пощёчины. За двойки — удары. Однажды — сотрясение мозга. Я не помню, как упала. Помню только звон в ушах и трещину в голове.

Иногда, когда маме было «не до меня» — когда всё раздражало её, или просто день начинался с е; плохого настроения, — меня ставили в угол, лицом к стене, рядом с входом в большую комнату. Обои там были шершавые и потемневшие: пахли старой бумагой, подсохшим клеем, пылью и лёгкой кислой ноткой сырости, будто в них застряло дыхание чужих лет. Я стояла тихо — плач злил ещё сильнее — и подолгу вдыхала этот запах, пока он не становился частью меня.

В кармане я прятала короткий, обкусанный карандаш. И, когда шаги за спиной стихали, медленно выводила на обоях крошечный кораблик с треугольным парусом. Всегда один и тот же. Он был моим тайным бегством: казалось, стоит нарисовать его достаточно чётко — и он врежется в стену носом, оторвётся от бумаги и унесёт меня туда, где никто не ставит детей в угол.

Я научилась бояться её глаз. Она не смотрела на меня. Она смотрела сквозь. Я была для неё функцией, не дочерью.

Может быть, я любила её. Но не чувствовала, что она любит меня.

А бабушка… Бабушка звала меня «отродьем», «сукиной дочкой». Я не понимала — за что. Я просто жила.

Она мечтала выдать маму замуж. Как-то мы шли через огороды. Встретили женщину. Бабушка достала фото мамы, показала той. Та в ответ — фото мужчины. Бабушка сказала:

— Вот он будет тебе папой.

Я закричала:

— Я не хочу другого папу! Мой папа вернётся!

Но я знала: не вернётся, но всё равно ждала.

А тот мужчина, что всё-таки появился, оказался женат. И однажды в дверь постучали. Я открыла. Там стояла женщина. Она толкнула меня, влетела в квартиру:

— Где эта шлюха?! Отродье!

Мама закрыла перед ней дверь. С тех пор мужчин в её жизни больше не было.

— Любовь — это боль. Любовь — это ложь, — сказала мама. И всё. Сердце закрыто.

Помню вечер. Мне было одиннадцать. Я сидела на кухне в темноте. За стеной мама говорила по телефону:

— Я с ума схожу. Она опять врёт. Такая же, как отец. Чужая. Не ребёнок — наказание.

Эти слова проткнули меня изнутри. Я стала прозрачной... Не существующей.....

Я хотела сказать: «Мама, я просто хочу, чтобы ты однажды увидела во мне не проект, а живое существо. Я стараюсь.»

Но я молчала. С тех пор каждое слово любви я выцарапывала — из себя, из других, из будущего.

И тогда я ушла в фантазии. Придумывала, что меня зовут гулять. Что у меня есть парень. Что кто-то меня любит. Но на самом деле я была одна.

Одинокая — среди двора. Среди девочек, которые пили и курили. Среди взрослых, для которых я была задачей, а не ребёнком. Среди тишины, которая жила во мне.

Я не помню себя счастливой.

Я помню, как училась молчать. Как курила, чтобы быть своей. Пила, чтобы не быть изгоем. Завидовала чужим губам, чужим прикосновениям, чужим надеждам.

Я была белой вороной. Сломанной куклой. Мелкой, сжимающей в кулаке последнюю каплю веры, что кто-то когда-нибудь скажет:

— Ты живая. Ты настоящая. Ты имеешь право.

Но этого никто не говорил.

Пока однажды не появился Он.