Парасомния

Ему было лет семь, может, годом больше или меньше, когда его поразила страшная мысль, осознание простой истины: он умрет. Не сейчас, нет, и не вскорости, но когда-нибудь, через много-много времени, это точно случится. Вот, думалось ему, он живёт, живёт, долго, невообразимо долго, а потом всё-таки состарится и умрёт. И его не будет. Совсем не будет. Не так, например, как ложишься спать, тебя нет, а потом просыпаешься, и ты опять есть. А так, как дед троюродного брата Коли, умер и его похоронили, и теперь его нет, навсегда нет. От этого "навсегда" веяло тьмой и сырым подвальным холодом, по всему телу бежали мурашки, кожа на руках и ногах покрывалась пупырышками со вздыбленными волосками, но пугающие мысли не отпускали.

Вот сейчас все есть: Колька, его мама тётя Галя, их бабушка Вера, он сам, его мама, и папа, и бабушка Ира, – вообще все люди. Только дяди Паши уже нет. Почему Кольке он дед, а ему дядя, он не знал. Просто мама так говорила: дядя Паша, - но какая теперь разница. Потом умрут баба Вера и баба Ира, его с Колькой бабушки, - у него-то самого дедушек не было. Ещё потом помрут папа, мама и тётя Галя - у Кольки нет отца. И ещё когда-то, совсем потом-потом, через невообразимо долго ему тоже придётся умереть, и его тоже не будет. Совсем и навсегда. Это можно было подумать и даже сказать, но вообразить или представить не получалось. Как это? Все живут как жили, всё как было, так и есть, дома, улицы, деревья, собаки, самолёты в небе, а его нет. Кто же тогда всё это видит, если не он? Его же нет, он уже ничего не видит, не слышит и не чувствует. Значит, и ничего, что есть, тоже нет. Но оно же останется, куда ему деваться-то? Фу-у-у... Думать, про то, что его нет, а всё есть, было совершенно невозможно.   

Как-то, ложась спать, он решил поосновательнее обдумать эту трудную мысль - ну, про то, что его уже как бы нет, что будет после того, как он умрёт. Как сказать, решил. Просто лёжа на своей раскладушке с перьевой периной и не в силах погрузиться в сон под канонаду бабушкиного храпа, он стал представлять, что долго, долго жил, и у него было всё, как положено, как у других, - семья, там, работа, дети, внуки, поездки на море и остальное, - а теперь он старый, и всё стареет, стареет, сморщивается, дряхлеет и, наконец, умирает. Однажды по пути в школу он наткнулся у обочины дороги на почти засыпанную землёй дохлую кошку. Сначала он не понял, что это. Наклонился рассмотреть и увидел торчащий из дорожной пыли голый череп, а рядом, в клочковатой шерсти виднелась дыра и в ней вокруг обглоданного позвоночника копошились в серовато-бурой пене опарыши. Его чуть не стошнило, и он бегом рванул дальше, но увиденное навсегда врезалось в память. И вот, теперь он вообразил себя на месте этой кошки.

Его тело остывало, деревенело, усыхало, начинало гнить и разлагаться. В нём завелись черви, вылупившиеся из яиц мясной мухи личинки-опарыши. От этих мыслей сводило живот и холодели кишки, сердце билось гулко и часто, под мышками становилось сыро и липко, горло перехватывало, язык не ворочался, а лёгкие еле-еле втягивали воздух. Он уже не мог остановиться и прекратить свои трупные фантазии. Черви уже копошились в паху. Это было невыносимо и куда более омерзительно, чем их пиршество в голове и внутренностях.

Опять подумалось, что если он умер, то кто же смотрит это жуткое кино и видит всю эту загробную мерзопакость. И от мысли, что никто, что его уже нет, и весь этот могильный ужас существует сам по себе и для себя, а другие живут себе спокойно и о нём даже не вспоминают, его охватила настоящая паника, но он уже не мог ни шевельнуться, ни издать какой-нибудь звук, ни хотя бы открыть или закрыть глаза, потому что вообще не понимал, открыты они у него или закрыты. Ему казалось, что он их открывает и закрывает, но то, что он видит, никак не меняется. Это всё та же тёмная комната с очертаниями привычных предметов, всё тот же бабушкин храп и шорохи подозрительной возни с родительского дивана, а он лежит, как вытащенное со дна реки мокрое бревно обмотанное цепями, и не в силах даже мизинцем шевельнуть.

Он не знал, сколько длилось это оцепенение. Кажется, вечность. Или долю секунды. Время исчезло вместе с возможностью двигаться и что-то менять. Ужас, сковавший тело и душу, мысли и волю был невероятной силы. Ни в реальной жизни, ни во сне он такого никогда не испытывал. Его будто заживо похоронили, но при этом он ощущал какое-то чужое присутствие. Именно от него, от этого невидимого присутствия и было так страшно. Это был парализующий, разрушительный, уничтожающий, какой-то первобытный и неведомый ему доселе страх. Он понял (но откуда?), что умрёт по-настоящему, если ему не удастся хоть чуточку, хоть самую малость пошевелиться, преодолеть каменно мёртвую неподвижность тела. Невероятным усилием не мышц, нет, он даже не знал чего (мысли? воли? желания дышать, жить?), но ему удалось ощутить, точнее, собрать себя, все свои чувства, волю и ощущения в большой палец правой ноги (почему именно там, он не знал) и совсем слабо, почти неприметно им шевельнуть. И сразу его попустило, тело обмякло, а тот, чужой и страшный, источающий чёрный свет древнего, запредельного ужаса мгновенно исчез, будто его никогда и не было, и он, ощущая своим постаревшим на тысячу лет детским телом полное изнеможение, провалился в тяжёлый сон без сновидений.

Утром мать разбудила его в школу, и он ничего из пережитых ночью ужасов не вспомнил. На уроках и во время перемен, в играх с товарищами его занимали другие заботы, но по дороге домой ночной кошмар вдруг нахлынул на него с предельной ясностью. Его тряхнуло ознобом, он - как недавно, при впервые пришедшей мысли о смерти - покрылся гусиной кожей со вставшими дыбом волосками. Хотя какие уж волоски на восьмилетнем. Передёрнувшись всем телом и растирая ладонями щёки, он подумал, что ни за что, ни за что, никогда, никогда больше не допустит к себе мысли о смерти, не будет воображать себя покойником и представлять, что его уже нет на этом свете.

Вечером, когда мама выключила свет, а бабушка захрапела, он, лёжа в постели, с ужасом понял, что не в силах противиться крадущемуся в темноте страху с липкими, холодными пальцами и могильным мыслям, которые он с собой несёт. И тот чужой, непонятный и невыносимо страшный, уже был где-то тут, рядом с ним, возможно, повсюду. Его с небывалой силой охватили тоска и отчаяние, потому что он понял, теперь так будет всегда, ему не избавиться от этого страха до самой смерти…