Едоки картофеля

— И что теперь делать? — спросила Маргарита, запрокинула голову наверх и в отчаянье закрыла глаза. — Еды больше никакой нет. Мы эту-то чудом нашли. А теперь, видать, чудо будет, если мы не сдохнем с голода.

Маргарита и ее брат Сева стояли над ямкой, в которой они прятали запасы еды. Ямка была пустая, как их желудки, надежды и головы. Идей, где взять хоть что-то съестное, не было. Марго присела на корточки и обняла себя руками.
Сева с жалостью посмотрел на сестру и не ответил. Она была тощая, бледная и тихая и только когда им удавалось досыта поесть, она напоминала Марго из прежней жизни: быструю, остроумную, с самыми неожиданными идеями.

Прошло 4 месяца как они спаслись, но они давно перестали этому радоваться. Жить в разрушенном доме, мерзнуть, добывать еду, постоянно голодать – было ли это счастливым исходом: большой вопрос. Приближалась осень: ночи стали холодными, это мешало спать, а чем меньше спишь, тем больше хочешь есть. У них не было календаря, но по приметам они замечали, что лето идет к концу.

— Я схожу кое-куда, ты жди там, — сказал Сева.
«Там», — было обозначение дома между ними. Назвать это домом у Севы язык не поворачивался. Хотя, учитывая, что вокруг почти ничего не осталось: ни в городах, ни в деревнях, жили они роскошно.

Они поселились в удачно сохранившейся комнате разрушенного дома. Вокруг были руины, а у них были четыре стены, крыша и окна, пусть без стекол, но они закрыли их обломками, оставив одно из трех открытым, чтобы был свет. Крыша почти не протекала, но к осени надо было бы ее укрепить. Дверной проем они завешивали на ночь большим куском рубероида, который нашли, когда искали еду.

Кроме еды они еще искали что-то полезное для утепления и укрепления жилища. То, что находили, складывали в кучу во дворе, когда были силы — сортировали.
Брат с сестрой жили в пустующем садово-дачном товариществе одни. Но время от времени, всегда неожиданно, туда приходили люди. Небольшая группа, человек 5. Всегда одни и те же. Они выиискивали что-то полезное и целое: остатки быта, металл, инструменты, еду и, конечно, людей. За пару появлений они выяснили, что искать там уже больше нечего. Но приглядели, что в полуразрушенной комнате кое-кто живет. Подошли, узнали, что и как, разговаривали спокойно, но от них Маргарите и Севе было страшно. Осмотрели жилище, не нашли ничего ценного и ушли. Но перед уходом сказали, что будут приходить.

И приходили.

Сева и Марго не знали, зачем, они приходят. Посовещавшись, решили, что это проверка: если жить спрятавшись, то можешь не узнать, что происходит. Наверное, даже эти мрачные типы надеялись, что все, что произошло — это еще не конец цивилизации.

Все лето Марго и Сева питались тем, что было посажено владельцами бывших дач. Многое, конечно, было уничтожено, но кое-где пробивались тыква, кабачки, картошка, морковь. Пестрели ягодные кусты, наливались яблоки. Не сказать, что много, но поищешь – найдешь. К осени они повыдергивали почти все, осталась только картошка, копать которую нужно было к осени. Боясь, что опасные ребята сделают это раньше, Сева и Марго выкопали всю картошку и спрятали ее в ямку.

А сейчас картошку украли.

Сева шел, смотря под ноги. Слепило солнце, да и привык он высматривать что-то на земле. Сева помнил, что один кустик картошки они тогда не выкопали. Он был отдельный, дальше всех и они про него, на радостях от урожая, забыли. Сева спешил к картошке, как к возлюбленной, надеясь и замирая.

Кустик стоял нетронутый. Лишь пожелтел и пожух, земля немного растрескалась и приподнялась, как будто клубни кто-то пытался приподнять снизу. Но значило это лишь одно – пора выкапывать.

— Вот, — Сева выложил перед Марго две здоровенные картофелины. Марго неподвижно сидела на матрасе, прислонившись к стене. Матрас этот они нашли в дальнем шалаше в поле, потом тащили и жутко устали тогда, но сейчас он спасал их от холода и был единственной вещью, в которой было что-то от прежнего комфорта. Маргарита медленно подняла глаза на и погладила его по руке.

Сначала они молча смотрели на картошку. Переживания этого дня забрали много сил, а сил в этих доходящих телах уже почти не было. И вдруг Марго заговорила.

— А помнишь, как мама картошку готовила, пюре? Она всегда оставляла воду чуть-чуть, в которой варилась, никогда всю не сливала. И в ней же мяла. Добавляла много масла, немного молока. Еще она во время варки бросала укроп в воду, говорила, что так вкуснее. Я уже сейчас и не помню вкус сливочного масла… Да и молока тоже. Но как пах пар от пюре — помню. Хотя, может, это потому, что мы тут укроп рвали, поэтому не забыла.
— А я по жареной картошке скучаю. Как дед жарил. На шкварках. И лука репчатого еще много сыпал. Он немного снизу подугливался и прилеплялся к картошке, — сказал Сева.
— А ты чипсы какие любил больше всего?
— Чипсы? Даже вспомнить смешно. Чипсы... Я жареную картошку обычную люблю больше всего.

Марго усмехнулась.

— А я бы поела сейчас пирожков жареных с картошкой. Мама как-то в такие пирожки сосисок еще положила. Это была лучшая в мире еда.
— Что-то я не помню, чтобы мама такое готовила.
— Да уж, не повезло, —смеясь сказала Марго. — Теперь у нас только картошка в углях. Без соли.
— Ну хоть это.
— Да я не жалуюсь…

Сева вздрогнул и прислушался. Они резко замолчали. Марго выглянула в прореху в стене — идут. Те самые. Впятером. Сева заметался: куда спрятать картошку. Найдут — отберут. Выйти на улицу нельзя — сразу просекут, что что-то прячут. А в комнате и спрятать некуда. Под матрасом — видно. На себе не спрячешь, одеты оба в обноски, лоскуты, ребра видно, не то что картошку. Найдут — и тогда можно идти топиться в реке. Потому что сил бороться за жизнь, честно говоря, уже не было. Еда была единственной радостью и надеждой за весь день.

— Дай сюда, — сказала Марго. — Быстро картошку давай. Следи, где они, предупреди, как рядом будут.
Сева послушно, но в недоумении отдал картошку и приник к щели в стене.
— Идут, Марго, подходят! — тревожным шепотом сказал Сева. В ответ он услышал тяжкий вздох и легкий стон. Сева отпрянул от стены и посмотрел на сестру. Картошки в ее руках не было. Вопрос замер в его глазах, но в комнату вошли люди.
Марго встала, Сева встал рядом, краем глаза заметив, что сестра стоит как-то скособочено. Они переглянулись. Марго сказала глазами: «Не спрашивай ни о чем».
— Ну что, как жизнь? – спросил, видимо, главный. Он прямо смотрел на Севу и Марго, ожидая ответа.
— Да разве это жизнь, — тихо ответил Сева.
— Какая-никакая, а жизнь, — назидательно ответил главный. – Хотя тебя, братуха, понимаю: не хватает комфорта. Пожрать тоже нечего. Как у вас с этим?
— Плохо, — сдержанно ответил Сева.
— Вот и у нас плохо. Потому и пришли. Посмотрим, что вы тут заныкали, потому что, как говорится, голод — не тетка.
— И не дядька! – заквакал какой-то мелкий, грязный мужичонка, похожий на поганку из-за грязной панамы на голове.
Заквакал и засмеялся. Но никто не ответил на его смех, который в тишине комнаты звучал как отрыжка на минуте молчания. Ребята пришли их грабить.
— От матраса отойди, под ним посмотрю, — сказал угрюмый тип, весь заросший волосами.

Ребята отошли. Сева увидел, что Марго еле переставляет ноги, она слегка согнулась и держалась за живот и было видно, что ей плохо или больно.
Все, кто пришел, присоединились к поискам. Матрас перевернули, под ним было пусто. Осмотрели их очаг в центре комнаты: дыру в разобранном полу, уже, считай, в земле, которую они обложили кирпичом. Там разводили костер и пекли овощи, которые находили на участках. В очаге было пусто. Обшарили все углы, там не было ничего, кроме старой посуды, дров и ветоши. Единственной более-менее новой вещью была книга «Письма к брату Тео» — сборник писем Винсента ван Гога. Иногда Марго читала ее вслух Севе по вечерам, пока было светло.

— Нет ничего, — разочарованно сказал главному паренек лет семнадцати. И зло посмотрел на брата и сестру.
— Да, это, конечно,  дерьмово, — сказал главный. — Может, вспомните, может, забыли какой запасик. Как в той ямке. Где вы  картошку прятали. А мы нашли.
И подмигнул Марго.
— Ничего у нас больше нет, — строго сказала Марго.
— Опа, а ты еще и разговариваешь. Что ты, красотка, еще умеешь? Если еды нет, может, развлечешь нас как? Ладно, не бойся, дура, на честь на твою не посягаем, — он увидел, как Марго побледнела и шагнула назад. — Сами еле ноги таскаем, не до твоих тощих прелестей.  Давай, спой, что ли. Живем, как животные, хоть бы какого веселья. А то так тоскливо. Придумал. Давай-ка выходи на середину, будешь сейчас нам устраивать концерт.
— Не умею я петь.
— Очень даже умеешь. Мы вот шли как-то, вы в домике были, нас не видели, шли мы тихо и очень я хорошо слышал, как ты пела.

Главный вынул нож из кармана и молча показал Марго.

Сева испугано смотрел на нож. Марго злобно вздохнула, с шипением выпустила воздух из ноздрей и неловко вышла в середину комнаты. Ребята с интересом смотрели на нее. Потом, не сговариваясь, подошли к матрасу и сели на него, как в первом ряду концертного зала.

Марго сосредоточенно смотрела в пол. Так, глядя вниз, она и начала петь. Песня звучала странно в этом месте, в этой компании и в это время. Что-то неуместное для обстоятельств, в которых они были. Нелепое и немного стыдное.

Марго пела песни из той жизни. Жизни этой уже не было и больше никогда не будет. И все, кто был в комнате, это знали. Ребята молчали и даже у главного на лице проступило что-то нежное и грустное.

Марго пела все подряд: народные песни, эстрадные, детские. Какие-то она не могла спеть полностью, потому что не помнила слова. Но никто ее не упрекнул. Нередко голос ее срывался, не попадал в ноты, но никто не обращал на это внимание. Концерт стал упоительным моментом выхода из реальности. Марго унеслась далеко из комнаты, в которой она пела. Это был ее побег от холода, ужаса, голода и полной безысходности.

Это была примерно 15 песня репертуара Марго. Она устала, но не сдавалась, голос ее подводил, дыхание тоже, сил не было. Песня подходила к концу, Марго что есть сил вдохнула и, раскинув руки в стороны, на мощном выдохе пропела последние слова. Сил не хватало, она натужилась, что есть мочи, лицо покраснело и из Марго со стуком выпала картофелина.

Песня оборвалась. Зрители не рукоплескали. Сева ошалело смотрел то на Марго, то на картошку.

Примерно 10 секунд прошли в полном молчании. Потом начал говорить главный.
— Это откуда она выпала?
— Оттуда.
Все молча моргали.
— Как же ты ее, мать, туда засунула?
— А ты б не засунул, если б жить захотел?
— О чем речь, было бы куда, может и не так раскорячился… Хотя у вас оттуда дети выходят. Голова у них побольше всякой картошки. Может, и тыква бы туда вошла.
— Может. Да тыквы нет. Есть только это. Да и это хотите отнять.
Замолчали.
— А больше у тебя там ничего не завалялось? Если такое место вместительное, то, думается, там еще что-то лежать может. Сама отдашь или мы поищем?
— Еще одна там есть. И больше ничего, — сурово сказала Маргарита.
— Вынимай, милая, — ласково сказал главный. Его компания негромко загоготала.
— Скажи им, пусть отвернуться, — зло ответила Марго.
— Да тут все свои, милая, не стесняйся.

Ребята с интересом и страхом уставились: сначала был музыкальный концерт, а теперь еще и цирк. Так они не развлекались много месяцев. Сева закрыл руками глаза.
Марго прошипела что-то сквозь зубы, засунула руку себе под юбку и с мукой на лице вытащила картошку. Никто ничего не увидел. Только руку с картошкой. Затем Марго нагнулась и подняла с пола ту первую, и так и стояла с двумя картофелинами в руках. Каждая была размером с два теннисных мяча. Она молча смотрела на главного, ожидая и боясь того, что последует.

Главный подошел в Марго. Взял из ее рук картофелину, обтер о штаны и положил в карман. Марго смотрела ему в лицо.

— Вторую тебе оставлю. За песни. И за выдумку.

Потом коротко сказал остальным: «Пошли». Все встали и молча вышли.

Марго молча подошла к кучке дров, вытащила несколько поленьев, сухую траву, измельченную кору деревьев и щепки для розжига, взяла бутылку с водой, который они использовали как лупу, чтобы добывать огонь, убрала с окна заслон, чтобы солнце наполнило комнату, повозилась и разожгла костер.

Когда остались только угли, запекла картошку.

С Севой они все это время не говорили.

Марго протянула половинку запеченной картошки брату. Сева нехотя ее взял.

— Сев, бери, что смотришь. Не бойся, огонь ее очистил, сверху же уголь только. Если ты за это волнуешься.
— Я не волнуюсь. Я просто, кажется, больше не люблю картошку.