Коан Безымянного Благословение Бодхисаттв

Июль. Воздух во дворе висел густой, как застывший кисель из пыли и детского крика, пропитанный ароматами раскаленного асфальта, стариковского нафталина и вечноцветущих помоек. Солнце, жирное и довольное, катилось к крышам хрущовок. На лавочке, в эпицентре этого микрокосма бытия, восседал Безымянный. Рядом, застывшая в позе вечной медитации, стояла его Honda Gyro Canopy. Ржавый остов, пластик, треснувший в мандалу страдания, надпись на боку: "Сансара на трех колесах". Не мопед. Ржавый тотем двора. Железный тотем пустырей.
В наушниках Безымянного, вбитых в ушные раковины как клинья в сознание, шипело и скрежетало. Die Antwoord. "Fatty Boom Boom". Звуковая дхарани бетонных коробок. Голова качалась в такт, пальцы выбивали мудру на теплом дереве лавки. Он был. Просто был. Минут двадцать. Бабушки у подъезда, исчерпав лимит подозрительных взглядов, погрузились в вечное: то ли политика, то ли ревматизм. Дети, пресытившись созерцанием железного дзена Gyro, лепили куличики из праха. Кот Будда, пушистый патриарх, вышел из подъезда и неторопливо растворился в направлении мусорных контейнеров – своей личный "западный мир".
И тут. Разлом. Из соседнего подъезда выползли два адепта низшего пути. Алканавты. Глаза – пустые колодцы. Руки тряслись мелкой дрожью абстиненции. Синька кончилась. Эликсира не было. И, главное, звонкой мощи для его обретения. Они рухнули на бетонный блок – артефакт эпохи строительного коммунизма, когда все было общим, а значит – ничьим. И начали. Тихо, безнадежно, как монахи, читающие сутры в безлюдном храме. Клянчить мелочь. Протягивали пустые ладони к мимо идущим сансарическим сущностям.
Безымянный наблюдал. Очередная песня Die Antwoord издохла в наушниках. Тишина. Он встал. Движение было плавным, неотвратимым, как сход лавины по склону вечности. Подошел к алканавтам. Опередил их немой зов.
– Мужики, – голос его был плоским, как доска для разделки рыбы. – Сто рублей не найдется? На Кока-Колу. Не хватает.
Ступор. Алканавты уставились на него, как на явившегося архата с бутылкой "Байкала". Рты открыты. Мозги, пропитанные вечным сивушным туманом, скрипели, пытаясь перемолоть абсурд. Секунд двадцать тикали в вакууме. Потом Старший, внезапно деловитый, буркнул:
– Ща. Все будет. Пятнадцать минут.
Безымянный кивнул – коротко, как удар молотком по гвоздю. Присел на ржавые перила палисадника. Стал ждать. Стал частью ландшафта. Статуей терпения из плоти и застиранной куртки.
Ровно через пятнадцать минут алканавты мигнули ему. Знак. Типа: Айда. Ща все будет.
Троица двинулась. К сталинкам. Двухэтажным. Руинам ушедшего величия. Там, в пещере первого этажа с решеткой вместо окна, торговали эликсиром забвения. Самогон. Дистиллят из омывайки, слез утраченных иллюзий и карбидной пыли вечности. Алканавты высыпали на подоконник горсть медного праха – все, что удалось собрать с миру по нитке сансары. Взамен получили помятую пластиковую полуторашку, наполненную мутной субстанцией нирваны для бедных.
– С тебя закусон, – прохрипел Старший Алканавт. Голос – скрежет поршней без масла.
Безымянный кивнул – все тот же, стальной кивок. Они двинулись к «Шестерочке». Алтарю сиюминутных потребностей. Там Безымянный приобрел черную буханку хлеба (тяжелую, как карма) и банку рыбных пресервов. Срок годности был многократно перепечатан, как священный свиток, прочитанный до дыр.
Подготовка к ритуалу завершена. Троица направилась к пустырю. Месту Силы. Там, среди бурелома из прошлого и ржавых артефактов, стояли покрышки. Расставленные по кругу. Мандала Колеса Забвения. Посередине – еще одна покрышка, накрытая куском фанеры, пропитанным чем-то вонючим и вечном. Импровизированный алтарь Сансары.
Под фанерой – священная утварь. Три граненых стакана. Младший Алканавт извлек их с пафосом шамана, достающего череп предка. Старший разлил эликсир. Жидкая вечность забулькала в граненые колбы. Алканавты опрокинули свои порции одним махом. Жадно. Чмокая. Лица исказились гримасой священного экстаза и гастритной муки.
Безымянный поднял стакан. Не спеша. Рассмотрел субстанцию. Цвет – муть реки Стикс. Запах – адская смесь ацетона и безнадеги.
Безымянный поставил стакан обратно на фанерный алтарь. Звук глухой, как удар лопатой по мерзлой земле.
Пить этот жидкий катализатор цирроза и нирваны он не собирался.
Алканавты уставились. Глаза – узкие щели обиды в масках вечного подпития.
– Ты чё... не пьешь?! – прохрипел Старший.
– Это не Кока-Кола, – констатировал факт Безымянный.
– Тебе мож ещё апельсинового соку подать? – с издёвкой прохрипел старший.
– Апельсиновый сок? – Голос Безымянного был тихим, как шелест полиэтилена на ветру. – А когда ты последний раз пил... апельсиновый сок?
Старший замер. Мозги заскрипели, перемалывая пыль воспоминаний. Налил себе и Младшему. Буркнул в стакан, с лёгкой, но горькой обидой:
– Никогда, блять!.. А чё?
Выпили. Закусили осклизлой, вонючей тушкой из банки. Zанюхали черствыми крошками греха.
– Да потому что жизнь, блять... – Старший махнул рукой, отмахиваясь от мира. – Не до изысков этих ваших...
– Какая жизнь? – перебил Безымянный, голосом, режущим как стекло.
Младший, внезапно проснувшись от сивушного сна, вставил свои два медяка:
– Тяжелая, блять! На заводе – нихуя не платят! Никуда больше не берут! Баба свалила! Сижу вот... без гроша...
Безымянный засмеялся. Смех был коротким, резким, как выхлоп. Словно Младший рассказал самый чёрный анекдот про мироздание.
– Ты чё зубы скалишь?! – Старший вскипел, как плохой чайник. – Тебе, блять, смешно?! Что у нас жизнь – дерьмо?!
– А почему ты думаешь, что она... тяжёлая? – Безымянный наклонился вперед. – Вот скажи честно... что тебе на самом деле нужно? От этой... жизни?
Старший задумался. Глаза побежали по внутренним пустотам. Выдохнул:
– Ну... выпить. Нормально закусить. А блять... больше нихуя и не надо.
– Мужики, – Безымянный развел руками, как благословляя. – Вы на выпить и закусить... только что за пятнадцать минут денег настреляли. За пятнадцать минут вы получили всё, что вам нужно. Люди... целые жизни тратят, чтобы получить малую толику желаемого. А вы... пятнадцать минут.
Алканавты выпили еще по стакану. Не закусывая. Лица, искаженные годами и перегаром, начали расправляться. В глазах зажглись крошечные угольки... осознания.
– А Безымянный... – прошептал Младший, с благоговением глядя на пустой стакан. – ...он дело говорит.
Они выпрямились. Осанка стала почти царственной. Черты лиц расправились, засияли тусклым светом прозрения под слоем грязи. Они были готовы.
Безымянный встал. Сложил ладони в жест благоговейного приветствия.
– О Великие Бодхисаттвы Забвения! – голос его гремел в тишине пустыря, как гонг. – Учителя на Пути Сквозь Промзоны! Примите сие ничтожное подношение – хлеб наш насущный и рыбу, исполненную дуккхи! Даруйте же мне... ваше благословение!
Старший Бодхисаттва торжественно поднял стакан Безымянного. Голос его обрел мощь горного потока:
– Прими сей стакан эликсира Истины! Да будет он символом нашего благословения! Неси его... в мир!
Безымянный пал ниц перед Бодхисаттвами, коснувшись лбом священной фанеры. Поднялся. Благоговейно взял стакан. И, не оглядываясь, двинулся обратно во двор.
Там, у своего железного коня Дхармы, он поднял стакан. Шепнул: "Ом Мани Падме ***". И вылил бесценный эликсир Благословения прямо в бак Honda Gyro Canopy. Поворот ключа. Древний мотор кашлянул, заурчал, взорвался ржавым ревом благодарности. Глушитель изрыгнул облако священного перегара, окутав бабок у подъезда. Безымянный рванул с места, растворяясь в сгущающихся сумерках, чинить трещины в бесконечности.
На пустыре, в кругу Мандалы Забвения, Бодхисаттвы разлили оставшийся эликсир. Выпили его медленно, с достоинством, словно нектар бессмертия. И погрузились в Нирвану. Лица их были спокойны и пусты.
Из кустов вышел Кот Будда. В зубах он нес свежезадушенную крысу. Подошёл к алтарю. Положил добычу на фанеру перед милитирующими Бодхисаттвами. Поклонился им до земли. И бесшумно растворился в наступающей тьме сансары. Подношение было принято.