В кафе Безалаберных

Париж. Улица Фонтен, 16-бис. «Кафе Безалаберных». Вывески нет, название угадывается в воздухе, в клубах сизого дыма, в гулких голосах, в смеси пота, отчаяния и дешевых духов «Жасмин де Бордо». Анри сидит в углу, как всегда. На нем – привычный потертый черный бархатный пиджак, короткие брюки, заправленные в лакированные штиблеты на несоразмерно маленьких ногах, и неизменный мягкий фетровый котелок, съехавший набекрень. В петлице – красная гвоздика, чуть увядшая. Его трон – обыкновенный плетеный стул, его скипетр – кусок угля.

«Я могу пить, не опасаясь, ведь мне, увы, не высоко падать!»
Он произносит это вслух, обращаясь скорее к пустому стакану из-под зеленой жидкости, чем к кому-либо. Голос хрипловат, сорванный ртутными процедурами и коньяком, но отчетлив, как линия на бумаге. Граф Анри Мари Раймон де Тулуз-Лотрек-Монфа. Он допивает стакан и машет короткой, сильной рукой с обкусанными ногтями – encore! – и та же рука тянется к углю.

За окном ночь. Не просто темнота, а нечто безразмерное, спелое до гнилости. Монмартр кипит. Вот и шлюхи. Тени в кринолинах, лица, нарумяненные газовым светом фонарей, смех, резкий и пустой, как звон разбитого стекла. Анри видит их всех сквозь призму легкой абсентной дрожи. Особенно Лулу – ту, что сейчас вертится перед кем-то у стойки, показывая щиколотку в дырявом чулке. У нее быстрые, легкие ножки, в стоптанных туфельках. Он знает эти ножки, помнит каждую венку на них, чувствует их усталость к утру, ведает и то, что за пару франков она готова на все, включая его уродство. Но сейчас они – часть этого безумного балета улицы, который он пьет глазами.

Уголь скользит по грубой, впитывающей бумаге салфетки. Он не рисует – высекает мир, яростно, точно ножом. Лулу подходит, хлопает его по плечу. Ей все равно – граф он или нет, лишь бы платил. Ему – почти тоже. Почти. Почти, потому что в ее безразличии есть свобода от жалости, которую он ненавидит больше всего. Он сует ей франк – «pour ta beaut;, ma ch;re» – и она смеется, гортанно, по-уличному.

Салфетка заполняется лихорадочно: нагие натурщицы и гуляки, их тела сплетены в странной, почти гротескной гармонии усталого порока. Ван Гог – вспышка рыжей бороды и безумных, горящих желтым глаз (он помнит их яростные споры и его отрезанное ухо). Девицы, танцующие канкан в «Мулен Руж» – взметнувшиеся юбки, как черные крылья летучих мышей, обнажающие кружевные culottes. Мадам Пупуль – тучная хозяйка борделя на улице Амбруаз, кропотливо наводящая последний лоск перед зеркалом, лицо – маска усталости и расчетливости под толстым слоем пудры, скрывающей оспины.

И вдруг – линия смягчается, уголь будто сам не хочет царапать. Ах, маман. Графиня Адель. Глаза, полные тихой, неизбывной печали и вечной тревоги за своего малыша. Он видит ее в далеком Альби, в замке Мальроме, где тишина гнетет сильнее монмартрского гама, видит ее письма, полные упреков к его образу жизни и мольбами вернуться. А потом – всплывает иное, редкое, почти забытое ощущение легкости. Аркашонский залив. Прогулка на яхте «Mauve Iris» (Фиалковая Радуга). Солнце, соленая пена, брызги. Он стоит на палубе, чувствуя покачивание волн под ногами, ветер в лицо, почти не замечая трости в руке. Свобода? Или лишь краткая передышка в вечной войне с телом и миром?

Лулу зовет его хриплым шепотом. Пора. Ее клиент ушел. Он сминает исписанную салфетку, пропитанную вином и потом, швыряет в угол, где уже валяется десяток таких же. Берет новую, кривя рот в усмешке. Encore un verre! И снова приникает к бумаге, его горбатая спина напряжена. И пока он падает, он успевает схватить весь этот пьяный, безалаберный, безнадежно прекрасный и отвратительный мир углем – в стремительных, безжалостно точных линиях. Кафе гудит, как улей. А он рисует. Потому что иного способа не упасть совсем – у него нет. Только уголь. Только линия. Только этот миг между глотком и падением...

Прелестны ножки у Лулу,
а ночь спела; и безразмерна.
Да что Лулу! – здесь на углу
сто шлюшек вышли на маневры.
В кафе, подвыпив, граф Анри
углём рисует на салфетках
ребенка в парке Тюильри,
охоту, лошадей, левретку,
бега, где ловишь на лету
усмешечки аристократов,
портрет Жюстины Дье в саду,
бордель, бродячих акробатов,
как на Монмартре фонари
в каштановой двоятся гамме,
себя – усатого Анри,
причём с нормальными ногами
(хотя хорош, как есть, и так
он для Лулу за пару франков),
нагих натурщиц и гуляк,
Ван Гога и друзей-подранков,
девиц, танцующих канкан,
мадам Пупуль за туалетом,
чуть постаревшую маман,
прогулку позапрошлым летом
на яхте масти пьяной сливы,
что в такт со временем плывёт
по Аркашонскому заливу,
увы, не задом наперёд...