Судьба ласточки и чернушки

                Из сборника стихов и рассказов
                /Рассказ/
     В одной из белорусских деревень в 1973 году, в племенном
хозяйстве Россь, мне бывать довелось. Тогда я был студентом
третьего курса сельхозинститута зоофака и проходил производственную практику. Деревня находилась на равнинной местности, а племенное хозяйство – на живописной небольшой возвышенности, которую огибала речка Росянка.
    Главный зоотехник племенного завода назначил меня для практики заведующим фермой крупного рогатого скота молочного направления. Рядом с фермой находилось добротное деревянное строение для новотельных телят, т. е. новорожденных.
    Чуть поотдаль от фермы, у самой дороги, стоял одноэтажный жилой дом на две семьи. В этом доме я проживал почти три месяца, но какая обстановка и количество членов семьи, не могу вспомнить: память стерлась, и как бы я ни напрягал
свои извилины – все было напрасно. Но хозяйку свою запомнил на всю жизнь, правда, не внешность, а ее действия. Она была среднего роста, белокурая и симпатичная, но что-то в ней было отталкивающее: то-ли большие водянистые глаза
цвета голубой волны, смотрящие с гипнотизирующей силой, оценивающей свою жертву; то-ли ее подход к человеку, оценивая его с позиции выгоды. Поэтому от всех ее предложений: постирать, погладить или заштопать рубаху и так далее, я уклонялся. Она работала дояркой на молочной ферме, где содержались на привязи коровы черно-пестрой породы, родословная которых шла от голландского крупнорогатого скота
этой масти.  Вокруг фермы летали ласточки, питавшиеся насекомыми, основной пищей были мухи. Над центральным входом на ферму, ласточки слепили себе гнездо. В помещении у самого входа находилась на привязи одна из коров по кличке Чернушка. Ей было примерно лет десять, т.к. по кольцам на её длинных рогах я определил восемь отелов; плюс к этому Чернушка «ожидала» приплод, то есть теленочка.
Группу коров, куда входила Чернушка, доила и кормила моя хозяйка, у которой я проживал. Каждый раз, когда я заходил на ферму, угощал корову кормовой свеклой и когда мы «подружились», она облизывала мои ладони, а я учился на
ней доить молоко. Коровы давали по двадцать, а то и по двадцать пять литров молока в день. Правда, жирность молока была невысокой и колебалась от трех до трех и четырех десятых процента.
    Доярки доили коров доильными аппаратами, а я подсчитывал надой молока по ферме, которое потом молоковоз отвозил на молокозавод. Там из молока производили сливки, сметану, творог, сладкие сырки, сыр разных сортов и, наконец, сухое и сгущенное молоко. Обезжиренное молоко (обрат) возвращалось в хозяйство
обратно для выпойки телятам.
   Наступило время Чернушке телиться? Утром подоили и  накормили животных, а хозяйка моя была выходная; ее подменную я отпустил пообедать.
   Подхожу к Чернушке, а она начала телиться, увидев меня, стала мычать, головой мотать, (мол, не подходи). В это время пришла за водой хозяйка, «Как раз кстати», – подумал я и позвал ее: «Валя, надень халат и помоги, пожалуйста, растелиться Чернушке». А она: «Я сегодня выходная, тем более спешу в магазин, а
то закроют на обед. – Она посмотрела на меня, как я изменился в лице, и добавила: – Корова старая и многотельная, сама растелится».
    Я ответил взволновано: « Валя, ты же женщина, сама была в такой ситуации!». Мне самому пришлось разрезать плодный пузырь, выходивший наружу из родовых путей, и освободить высунувшуюся мордочку теленочка от слизи, чтобы он не задохнулся. В это время пришли доярки с обеда и помогли корове растелиться. Теленок был весь черненький и крупный – за сорок килограммов. Мать его облизывала и нежно мычала. Потом мы теленочка отнесли в родильное помещение и долго слышали жалобное мычание матери.
    Я сопоставил Чернушку с ее хозяйкой, у которой жил, и долго не мог успокоиться от ее жестокости.
    Вечером я переселился на другую квартиру, а Валентину решил наказать. Начал я с доильного аппарата: разобрал его для мойки, все детали доильного станка были грязные, покрывшиеся зеленой слизью. На следующей неделе вечером поймал Валю с ворованными концентратами для коров. На другой день после утренней дойки собрал доярок для беседы.
 - Уважаемые доярки, хотите сами жить, дайте и коровам выжить. Если не дать им концентратов, то снизится жирность молока, а потом и надой. – Я обвел всех взглядом и остановился на бывшей хозяйке. – Если что-нибудь ещё случится с
Валентиной, то доведу до сведения главного зоотехника, а заодно отравлю её свиней. – Конечно, это я сказал для острастки и заметил, как у нее вспыхнуло лицо, и продолжал: – А нашей Валечке не было ни больно и не стыдно, когда отказалась принять отёл от закрепленной за ней коровой, за которую получает зарплату и корм, да еще обкрадывает животных и тащит своим. На этом закончил беседу. Кто&то передал о моей беседе
главному зоотехнику, и он одобрил мою работу с коллективом;только пожурил за
свиней!  Подходил к концу август, ласточки первыми улетели в тёплые края, только одна пара, которая гнездовалась под крышей у входа на ферму, не собиралась к отлету. Очевидно, тепло от фермы их согревало ночью. Наступил сентябрь, и лас-
точки все улетели в Африку и на земли южных широт, а «моя знакомая пара» по-прежнему не улетала; только в ночное время и рано утром сидели на плафоне. Я понял, что кто-то из них серьезно болен: то ли самец, то ли самочка.
    Практика моя заканчивалась, и я был доволен плодотворной работой. Доярки на меня не обижались, и я тоже, кроме своей бывшей хозяйки.
    Наступила середина сентября, это был конец моей практики. В последний раз пошёл попрощаться с доярками и молочка попить, и с Чернушкой проститься, которая две недели после отела не признавала меня и пыталась боднуть за то, что
отнял у неё теленочка. Она была уже не та, как прежде: глаза
были затянуты грустной пеленой, и вся она как-то осунулась, наверно, скучала по своему телёночку или чувствовала свою скорую кончину: корова столько послужила людям, а теперь пойдет под нож! Вот какая "благодарность"... Поэтому я животных жалею, а человека ненавижу, за его жестокость, особенно мою бывшую хозяйку.
    Когда я подошёл к центральному входу фермы, у меня защемило сердце: я увидел мертвую ласточку, лежащую в стороне от ворот. Я взял ее в руки и рассмотрел остывшее тельце. Это был самец, о чем можно догадаться по красному «фартучку» на грудке. Перьевая окраска напоминала аккуратно сшитый элегантный фрак. Подняв голову, увидел пустой плафон. У меня сжалось сердце еще больше, ибо переживал за
судьбу самочки: где она? Или улетела прочь в дальние края, или приютилась где-нибудь здесь под крышей, ожидая прихода зимы.
   Я принес лестницу и собрался положить умершую ласточку в гнездо, но, подумав, решил не напоминать об утрате своего друга.
   Ласточки относятся к моногамным пернатым, и, следовательно, интеллект у них выше, чем у полигамных, и даже чем у некоторых людей. Я сопоставил бытие и отношение друг к другу: ласточки, Чернушки и человека – моей бывшей хозяйки. 
   С этими мыслями я доехал до Гродно, где окунулся в новые человеческие
 отношения.
                7 января 1995 года. Любомир. /Сухум/