Ничтожество

Солнечное, но не теплое майское утро. В богатом кабинете большой квартиры в уютном кресле сидел важный господин. Ему уже было семьдесят с лишком лет, и пять лет назад он ушел с высокой должности в почетную отставку. Жена умерла три года назад, а поэтому жил он теперь один и каждый день его был похож на другой. Ежедневно по вечерам к нему приходила молоденькая домработница, к которой, впрочем, он не испытывал никаких чувств.
По устоявшейся со времен службы и весьма полезной привычке он просыпался в семь утра. Брился, делал несложную зарядку, ел какую-нибудь кашу с крепким чаем и, быстро прочитав свежую прессу, удобно усаживался в кожаное кресло и предавался воспоминаниям своей прошлой жизни.
После окончания университета свою сознательную жизнь он начинал с должности судебного чиновника, а поэтому в скором времени приобрел весьма своеобразные моральные принципы и взгляды на жизнь. Себя он считал исключительно порядочным человеком, что, тем не менее, не мешало ему думать с обидой на себя, что жил он скучно и серо.
Работу свою он старался делать страстно, добросовестно и даже с остервенением, но едва только заняв должность судьи, служба утратила для него былую привлекательность, превратившись в формальность. Причем если раньше он даже не допускал и мысли о благодарности за свое усердие, то теперь, осознав величие и неуязвимость, не упускал возможности справедливо решить дело в пользу той стороны, которая «занесла».
Довольно скоро ему удалось скопить солидный капитал, и в его жизни как-то незаметно появилась женщина, которая впоследствии и стала его женой. Можно сказать, он даже любил и уважал ее, но если она позволяла себе идти против его воли, то он мог позволить себе жестокость, поскольку считал, что жена обязана ему по гроб жизни. Она умерла от рака, едва отметив пятидесятилетний юбилей, в тот год, когда он вышел в отставку.
От этого брака родилось двое детей: старшая – Женечка, умершая в совсем юном возрасте от менингита, и Анатолий, младшенький, который повзрослев, жил теперь вдали от него, но сейчас его хотелось видеть меньше всего, хотя он был хорошим сыном. Даже если сейчас он и захотел бы позвать его погостить, то тот бы, наверняка, только и думал: «Вот странный, неугомонный отец. Зовет меня издалёка, чтоб только лишний раз повидать меня».
Было у него и несколько старых друзей, в основном бывших коллег, но и в них он не нуждался. К удивлению своему, он теперь находил их скучными и безличными, а в душе даже презирал, как и себя.
За окном посерело, и стал накрапывать мелкий дождь. Приближался обед, время, которое он так любил, когда еще служил, но сегодня, погружаясь в полудрёму, он чувствовал себя необычно плохо. Приближалось что-то холодное и цепкое, сковывающее все его тело.
В последнее время он часто замечал у себя кратковременные потери сознания и, если в этот момент он был на ногах, ему казалось, что рухнет навзничь. Поначалу он  связывал это с усталостью, но с каждым прожитым днем приходил к мысли, что это веяние смерти, которой он так сильно боялся.
Смерть! В молодости совсем не думается о ней и верится, что будешь жить вечно и успеешь сделать все, что только захочешь. Когда же погружаешься в старость, то быстро осознаешь, что можно помереть в любой момент, отчего становится невыносимо грустно и печально. «Теперь уже нельзя даже начинать думать о том, чтобы сделать что-то масштабное и великое. Всё! Поздно! Хана!» - от этой мысли у него всегда наворачивались слезы и хотелось выть, как голодный волк.
Он уснул и резко проснулся ближе к вечеру. Странно, но он почему-то не узнавал обстановку своей квартиры: все посерело и потемнело, даже лица на фотографиях детей и жены поблекли, узоры на дорогих обоях и на ковре стали чужими и незнакомыми. Он решил встать и выпить бокал красного грузинского вина.
Снова усевшись в свое любимое кресло и сделав глоток, он тут же ощутил жар и головокружение. Бокал выпал из правой руки и тихо разбился на кусочки, разлив на ковер дорогое вино, которое образовало кровавую кляксу.
Почтенный старик тихо и незаметно умер, как и жил. Он посинел и обмяк в своем любимом кресле, а руки с длинными холеными пальцами свисали, как плети, делая общий вид жутким.
Он помер, а стоило ли таким, как он, жить, корчиться и «коптить небо»? Можно ли сказать, что если бы он и в лучшие свои годы в один момент исчез, то мир заметил бы это и был другим?
На улице потемнело, но во дворе его дома сегодня была необычная суета: местные бабульки обсуждали своих новых соседей, смеялись и кричали, играя, дети и то и дело гудели машины.