Проект Райский сад. 4 часть

4 глава. Человечность

Отсек с эмбрионами окутан полумраком, синхронизированным с биоритмами жизни, ещё только стремящейся родиться. Все капсулы мигают умиротворённо, как сердцебиение, замкнутое в прозрачном коконе. Я стою рядом, ощущая тепло под руками.

Послышался звук шагов в коридоре, и появляется Солари. Он в биороботической оболочке. Почти человек. Его внешность напоминает черты, которым доверяешь с первого взгляда. Кожа полупрозрачна, под ней просвечивают контуры световых каналов, своеобразные артерии информации. Глаза с радужкой, в которой пульсирует лазурь, отражая окружающий свет Орелии с точностью кристаллов. Он останавливается у входа, его движения элегантны, потому что сконструированы с учётом гравитации нового мира. Однако в элегантности есть сдержанная сила. Каждый шаг точный и упругий. В плечах инженерная архитектура, способная выдержать массивные конструкции, тянуть балки, переносить грузы в двадцать раз превышающие человеческий предел. Корпус устойчив к перепадам давления и температуры, может работать без перезарядки более тридцати суток. Когда Солари двигается, в походке чувствуется встроенная кинетика ускорения. Если бы понадобилось, то он мог бы сорваться в бег с нечеловеческой скоростью. Его реакция в пределах наносекунд. А внутренняя система термоадаптации позволяет работать на поверхности планеты, учитывая все неожиданные климатические сдвиги.
— Снова ничего не обнаружено, — голос невозмутим, хотя и с тонким оттенком напряжённости. — Следов чужого присутствия нет. Ни биологических, ни технологических. Вплоть до почвы всё поразительно спокойно.

Я молча киваю и перевожу взгляд на эмбрионы.
— Мы здесь уже месяц, — произношу тихо, больше для себя, чем для него. — И эта тишина… наполнена постоянным ожиданием и тенью тревоги.
— Возможно, присутствие было, — говорит он низким голосом, в котором механическая точность и внутренняя осторожность. — И всё же оно исчезло. Или замаскировалось. Я продолжаю зондировку на субрезонансных частотах. До полной уверенности ни один сигнал не будет проигнорирован.

Вздох вырывается сам собой. Солари подходит ближе.
— Ты… когда-нибудь боишься? — спрашиваю неожиданно.

Он замирает, чуть-чуть наклоняет голову. Жест не запрограммированная, а изученная реакция.
— Мои параметры не включают страх в привычном понимании, — отвечает он, — однако я анализирую риски. Когда они касаются тебя, мои алгоритмы быстро перестраиваются. Возникает то, что технически не назовёшь страхом. Но это ближе к беспокойству. К тому, что я бы охранял тебя… даже без приказа.

Его слова напоминают кашемировый плед, который ложится на мои плечи заботливо, и всё-таки с весом. Я ещё раз обхожу капсулы. Их содержимое и научная работа, и главная цель. Десять эмбрионов уже в стадии активного развития. Через восемь месяцев они родятся. Через пять лет ещё десять малышей. Так будет каждые пять лет, пока сотня детей не станет новой реальностью. Весь цикл займёт пятьдесят лет. Сто жизней как сто семян, разложенных по равномерной шкале времени. А я смогу стать свидетелем рождения и взросления каждого из них. Благо на Земле, в последние десятилетия до полного краха, люди научились продлевать человеческую жизнь и физическую активность до 250–300 лет с помощью искусственного интеллекта, нейрорегенерации и молекулярной терапии. Увы, это не спасло нас от экологических катастроф и войн ради ресурсов, но теперь те знания очень важны для меня. Они позволят мне быть рядом с детьми.

Система адаптируется к биологическому росту ребёнка. После рождения капсула плавно раскроется и преобразуется в нейро-колыбель. Технологическая колыбель сохранит связь с младенцем, отслеживая температуру тела, дыхание, эмоциональную активность. Она сможет укачивать, воспроизводить аудиограммы с голосами, записанными заранее, и очищаться самостоятельно при помощи биоэнзимов. На основе микросигналов уже сейчас формируется поведенческая матрица комфорта для каждого дитя.
— Система стабильна, — информирует Солари. — Рост показателей у трёх эмбрионов выше нормы. У одного наблюдается ранняя активация нейросинтеза. Это… многообещающе.

Я улыбаюсь, не как командир, а как мать будущего человечества. Некоторое время мы стоим в немом согласии, а потом выходим на смотровую платформу корабля. За куполом расстилается утренний пейзаж Орелии. Луга покачиваются под светом медно-розового солнца, ветер едва заметно играет с цветами.
— Нам предстоит много работы, — произношу я, включая план на панели.

На голограмме проступают контуры: солнечная станция, жилой комплекс, лаборатория, медцентр, хранилища, фермы, центр обучения. Всё спроектировано с учётом климатических особенностей Орелии и её слабой гравитации. Движения будут скользящими, конструкции легче, а стекло полуживое, реагирующее на фотонный поток и термодинамику.
— Я уже выбрал место для станции, — сообщает Солари. — Плато на востоке, в треугольнике между тремя реками. Под ней залежи кристаллического кварца. Повышенная проводимость. Точка равномерно освещена.
— Хорошо, — отвечаю. — Начнём завтра на рассвете. Ветер должен быть умеренным.
— Не совсем, — он качает головой. — На завтра запланирована закладка фундамента и установка ферм. Но сегодня… мы начнём с почвы. Я проанализировал состав в юго-западном секторе, который идеально подходит для овощных культур. В почве высокий уровень органики и минералов, по составу близких магнию и фосфору Земли.
— Значит, сегодня мы садоводы? — я улыбаюсь, мы вместе спускаемся и шагаем по траве.
— Совершенно верно. Я подготовил семена: томаты, шпинат, сладкий перец, базилик, а также три орелийских разновидности, схожих с тыквой, стручковыми и лавандой, — сообщает он с лёгким оттенком воодушевления. — Система полива будет автономной, с ультрафильтрацией и реакцией на рост овощей.
— Тогда вперёд, Солари. Пусть у наших детей будет салат на завтрак!
— Я уже предвкушаю, — признаётся Солари. — Особенно лаванду.
— Почему именно лаванду? — спрашиваю, словно невзначай, но на самом деле с любопытством, которое невозможно скрыть.
— Лаванда, — отвечает он, делая паузу, — растение со значением. На Земле её аромат ассоциировался с покоем и нежностью, с теми моментами, когда люди позволяли себе остановиться и дышать глубже.

Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Солари сокращает расстояние между нами.
— А ещё, — продолжает он чуть тише, — лаванда растёт медленно и требует заботы, но потом цветёт щедро. Как чувства, которые не возникают по протоколу, зато растут, если им позволить.
— Да… — растроганно соглашаюсь я, протягивая руку. — Лавандовые поля действительно прекрасны.

Осторожная ладонь обхватывает мою руку. Его пальцы кажутся тёплыми, хотя я знаю, что это синтетика. Такая, которая умеет чувствовать моё дыхание. Мы стоим молча. Некоторое время внутри нас ничего не звучит, кроме природы: трели птиц, шорохи травы, ветер в кронах и, может быть, нежный гул невысказанной мысли. Я медленно поворачиваюсь к нему лицом, моя рука опускается на его мощную, твёрдую грудь.
— Солари… у нас точно всё получится?
— Конечно, Мира. У нас будут помощники, — говорит он с ноткой радости. — Я проанализировал базу твоих предпочтений и начал сбор био-роботов. Три модели: инженер, агроном и воспитатель. Они будут настроены на твою эмоциональную палитру.
— Ты и это учитываешь? — я благодарно сжимаю его ладонь.
— Конечно, — взгляд Солари светлеет.

Мы стоим вдвоём, глядя на горизонт, где утренние блики начинают играть на склонах. Вокруг ожидание, тревога, восторг и то, что хочется назвать любовью. Всё это вместе и есть человечность. Даже здесь. Даже с ним.

Продолжение следует…