Оборванная любовь

  Бывает так, что с тобою жизнь пошутит, ни в сказке сказать, ни пером описать. Радужные планы на свою судьбу иногда строишь. Ан нет. У судьбы свои под ножку законы для тебя расписаны. И не обойти ни объехать ты ее никак не сможешь. Многие считают, что пятница 13 - это просто дата в календаре, но я так не думаю.

 
 Это случилось со мной в зените моей боевой юности, когда душа и тело просили героических поступков на свою пятую точку. Когда же это было Да, точно! В середине шестидесятых. Приземлился, как гром среди ясного неба, наш комсомольско-молодежный десант из самого Донецка в ту чертову «благословенную» таежную глушь, где, мошкары полным - полно, где, словно сказочный истукан, вставали огромные опоры линии электропередач, росла Усть-Илимская ГЭС на наших горбах и до кровянных мозолей на руках.

Жили мы, словно вольные кочевники, в просторных брезентовых, именуемые нами палатках - шатрах. Разделенных, чтоб не искушать судьбу, на мужские и женские территории. А на нейтральной территории увы не разгуляешься и не расцелуешься в накомарниках из – за мошкары. Молодость бурлила через край, работа спорилась, и каждый из нас, не жалея сил, зарабатывал целых триста кровных рублей в месяц – деньги немыслимые в то время для Союза!

Но, конечно, не в этом суть.
Вечера тянулись, словно тягучая резиновая патока, и от избытка вечернего времени чувств мы облизывались, как герои древних трагедий рядом с спрятавшимися от комаров девчатами. И вот, озарило же нас нелегкая счастливая идея: вдохнуть жизнь в местный очаг культуры, старый клуб, что сиротливо примостился на горе, отголосок «счастливой» лагерной эпохи ГУЛАГа. Стены доверчиво нам шептали, что в этом клубе сама, да-да, сама Лидия Русланова, словно дивная стреноженная птица, одаривала своим пением сибирскую тайгу, распевая любимую песню товарища Сталина знаменитое: «Валенки, валенки. Эх, да не подшиты стареньки». Вот так, песню любил, а её посадил всерьез и надолго.

И вы педставляете, такие дела! Сидела и пела, как ни в чем не бывало, за лишнюю пайку хлеба! Ей, словно королеве, прямо из лагерей, по этапу, предоставили сидельцев аккомпаниаторов – талантливейших интеллигентов музыкантов, закаленных суровыми морозными буднями, и она, словно смертельно раненая фея, дарила концерты для  надзирательского - персонала и, конечно, для самых благодарных слушателей – заключенных, давно не слышавших человеческого доброго слова.

Заслушаешься просто! Артисты на одном месте не задерживались, гастролировали под строгим надзором, по «злачным» местам в арестантских робах. Лагерей в округе было, как звезд на небе, а она, словно луч света в темном царстве, одна на всех светила без устали.

Но, как вы понимаете, не в этом суть моего рассказа.
 Отреставрировали мы этот клуб – любо-дорого смотреть! Забили досками и ватниками окна. Добавили досок на полы. Поставили печку-буржуйку, чтобы сибирские морозы не мешали нам предаваться культурному досугу. Дизель-генератор, словно манну небесную, отвоевали у прораба, притащили ее на сколоченных санках, прямо на кудыкину гору, чтобы свет в окнах горел, как в лучших домах Лондона.

 Огромную радиолу с пластинками в складчину самое дорогое сокровище, привезли аж из самого Железногорска-Илимского, Да из – под прилавка, за отдельную взятку, дефицитные пластинки – заслушаешься! Все хиты, сливки тогдашней зарубежной эстрады. И наши Муслим Магомаев, только-только восходивший на Олимп: «По переулку бродит лето. Солнце льется прямо в пыль. В потоке солнечного света у киоска ты стоишь». Хиль, Кристалинская, Ненашева, Мондрус, Миансарова – всех и не перечислить.

 Или вальсы, от которых сердце, словно птица, взлетало в небеса: «Любовь - кольцо, а у кольца начала нет и нет конца. Любовь – кольцо», «Свердловский вальс»,или «Сто раз пройду через ручей. По тоненькой жердиночке. Чтоб вздрогнуть от твоих речей. На самой серединочке». Песни нашей прекрасной и светлой молодости. Ностальгия по тем временам, что - то меня накрыла, Тогда деревья были выше, трава зеленее, а мошкара намного злее.

Но, как вы уже догадались, не в этом суть моего рассказа.
 И стали мы каждый вечер, словно одержимые, устраивать в этом отреставрированном храме культуры танцами и целомудреными поцелуями, до упаду. Разумеется, в клубе была и скромная подсобка с длинным столом, уставленная деликатесами, с избытком поставляемые на ударную стройку. Вот мы отрывались душой и телом закусывая. Поначалу красавиц было немного. Но вскоре из Тайшета, словно по волшебству, прибыл отряд маляров-штукатуров из ГПТУ для почти готовой электро -  подстанции, построенной нами неподалеку. И среди них, словно Венера из пены морской, явилась мне Царица - Тамара – кровь с молоком, высокая статная зараза, глаз не отвести.

 Да еще и из Бирюсинки, как там в песне у Кобзона: «Там, где речка, речка Бирюса, Ломая лед, шумит – поет на голоса, - Там ждет меня таежная, тревожная краса…» И закрутилось у нас с Тамарой, словно в бразильском мыльном сериале, любовь нешуточная. Даже мечтала она уехать после окончания стройки ко мне в Донецк: «То ль ее везти мне в город, То ль в тайге остаться мне… Да в Донецке у меня своя зазноба была, которая не обещала дождаться, но все же дождалась.

Но, как вы, наверное, уже поняли, к сути моего рассказа мы  уже почти добрались.
 Вдруг случилось у нас форс-мажорное обстоятельство. Невдалеке от нашего лагеря медведь-шатун, словно из страшной сказки, задрал на зимовье даже очень бывалого охотника. Все стройотряды, работавшие по трассе, были без паники предупреждены. И теперь, собираясь вечером на танцы, мы поднимались на гору, словно на войну, всей толпой, в сопровождении бравых "непьющих" мужиков, вооруженных тремя винтовками. А вот и старый год наступает.

 Елка с Нового года наряженная стоит и в клубе, и возле на растущих а вот шампанского – увы и ах. Какое шампанское и водка в белую кашу превратившаяся, если на дворе до минус сорок четыре градуса бывает. Спирт, и только питьевой спирт за пять рублей бутылка в нашем магазинчике согревал наши души и тело в ту незабываемую ночь. Ох и здорово он нас подогревал, словами не передать!

 Как вы, конечно же, уже догадались, дело подходит неспешно к моему эпилогу.
 Захотелось мне на свежий воздух выйти, словом, глотнуть свежего морозца с ночной свободой. Невдалеке без дверей засыпанный снегом стоял туалет. До весны нами запланированного новый сделать, если на другую трассу не перегонят. А сейчас да кто же туда пойдет? За дровяные сарайчики забегали и все дела. До полночи оставалось каких-то десяток с небольшим минут. И решил я встретить этот волшебный момент налегке. Зашел за сарайчики, присел отдохнуть, да загадать на старый год особенное желание. Тишина вокруг, в тайге деревья от мороза потрескивают. Луны нет, но звезды над головой – рукой подать.

 Сижу в темноте да в мечтах, словно мышь в норе, никого не трогаю. Вдруг из-за поворота послышались торопливые шаги. Вижу девушка приближается ко мне, со света ничего не видящая, не подозревая о моем присутствии. И, недолго думая, уселась аккурат передо мной, словно на трон. Ну, а я, в хорошем настроении, да еще алкоголем подогретый, решил немного пошутить. Снизу так, ласково, легонько, похлопал ее ладонью по гладкой, теплой попочке молча.

 Эх, как подскочила она! Подпрыгнула неестественно, словно ужаленная. Потом уже ноги расправила. Прямо мне в лицо ударили струей ее нешуточные газы. Накидка с ее плеч накрыла меня с головой. А она перепуганная с криками: «Медведь! Медведь!» – рванула в клуб, словно торпеда. Я опешил от такой бурной неожиданной реакции, не знаю, что и делать. А из ступенек клуба уже слышны дружные выстрелы, словно на параде. Я за портки, толком не надетые, бежать вперед в клуб, на выстрелы нарвешься, только одна дорога назад, а сзади за сараями сразу обрыв, вот я кубарем с горы, как колобок из недоброй сказки и покатился.

 Качусь клубком, весь в снегу, а вдогонку пули пьяные свистят, словно осы надоедливые. Оклемался лишь в своем вагончике, сильно хромая на обе ноги и с травмированной спиной , из-за шиворота и пазухи снег вытряхивая. Нежданно-негаданно, здравствуй, попа старый год я пришел на елку! Куда там в клуб возвращаться , мне бы до койки добраться. На второй день, к субботнему обеду, проснулся палаточный лагерь похмеляться.

 Спрашивают меня: «Ты где был? Твою Тамарку чуть медведь вчера не задрал!»

– Где был, где был! Да от ваших пуль уворачиваясь, матом вас в ответ нечеловеческим голосом крыл, да старый год под горой уже прощаясь с жизнью встречал!
 Хохоту на весь палаточный лагерь в праздник всем хватило. Потом пили за мое второе рождение, за уцелевшую Тамаркину задницу. Что интересно, пошел я под вечер свою утерянную шапку на горе искать и обнаружил невдалеке медвежьи следы. Кто его знает, когда он здесь был, но только не в эту ночь. В прошедшую ночь на этой горе мой новогодний бенефис был!

И все! Оборвалась моя любовь на взлете, словно крыло подстреленной птицы. Стала моя оборванная любовь меня избегать, как от чумы. При встрече нечаянной отворачивалась, краснея, словно маков цвет. Да и мне прямо в нос ее точные выстрелы уж больно запомнились, как дурной сон.

 А вскоре девчата, закончив свою работу, назад в Тайшет укатили, как перелетные птицы. Медведя охотники через неделю выследили и застрелили, словно злого духа.
Вот теперь я и о об этом. Застрелили и мою ностальгическую любовь, как ненужную вещь. Видать, не судьба. А может, и судьба такая? Кто его знает? Но: «Не березку, не осинку, не кедровую тайгу, а девчонку-бирюсинку позабыть я не могу». Может, в медведя выстрел метил, а ударил газом он в меня?