На Закате Осени

                I

На набережной обычно ветрено, а сегодня ещё и уныло-серо, у осени тоже бывают пасмурные дни, когда она в смятенье, как женщина, уставшая от остылого романа, держится ещё за него только потому, что он не оставил ключи…, а то, что они могли где-то завалятся в карманах…, а душу греет другая любовь, - эти мысли в голову не приходили…

- Не бывает же так сразу, - думала Соня, - мы же ещё толком не расстались, не может быть, чтобы у него была уже другая…, он ведь даже ещё ключи не вернул…

- Бывает, дорогая, только так и бывает, это ты думаешь, что вы не расстались, а он уже давно оборачивается при встрече с каждой, с кем глаза на мгновение соединяются и как бы спрашивает себя, - продлить соединение… Так что мысленно он давно остыл и любовью твоей пресытился…

А сейчас он шёл без всякой мысли о женщинах, ветер пронизывал его габардиновый плащ летнего сезона, фетровую шляпу-федору, послевоенного стиля, из-за порывистого ветра приходилось придерживать рукой, ему нравился стиль Ремарка и временами казалось, что у них много общего, только он не писал романы о любви, а фотографировал женщин, создавая их для любви. В завершение образа он надевал шарф, который редко повязывал простым узлом, чаще просто накидывал на шею, он был не кашемировый, к плащу подходил, но грудь не согревал… Да ещё этот мелкий колючий дождь пошёл некстати, идти пришлось быстрее, чуть наклонившись вперёд, и, конечно, в тот момент ни о каких женщинах и мыслей не было…

Она шла ему навстречу, по той же набережной и тоже, как и он, одета была совсем не по сезону, шла в тёмной шляпке из фетра с высокой тульей и опущенными, слегка сужаясь полями, и она придерживала рукой край шляпки. Пальто её было тёмное, скорее всего это был удлинённый жакет с широкими лацканами и поясом на талии той же ткани, шла она быстро в чёрных лодочках на низком каблуке и в тонких телесных чулках.

Её образ внезапно напомнил ему кинодиву сороковых годов, тем и обратил его внимание, несмотря на ветер и дождь.

Смешно стало им обоим, что они вдвоём не могли оторвать руку от шляпы и поравнявшись улыбнулись…

- Холодно, - сказал он, не то констатируя, не то спрашивая.

- Очень, - ответила она, чуть замедляя ход, - в такую промозглую погоду бокал глинтвейна помог бы согреться..., я бы за бокал горячего вина не знаю, что бы отдала…

- Пойдёмте ко мне, - сказал он, забыв, что уже две недели, как был влюблён в Леночку из дома моделей, новенькую, которую только что взяли и передали ему на растерзание, так говорили про фотографа… Но ветер осенний выветрил Леночку и повёл к себе домой другую, чем-то зацепившую его на сыром ветру и неважно как её звали, он был счастлив тем, что дома есть корица, апельсин и давно припрятанная бутылка, аргентинский Malbec – молодое, фруктовое вино с шелковистыми танинами. Глинтвейн с ним получится превосходный.

Его комната была одновременно уголком фотоателье, альков своего рода, там стояло круглое бархатное кресло цвета кураги, напротив чёрный пуф, рядом стеклянный кофейный столик, окружённый с трёх сторон софитами, чёрными зонтами и торшером. С потолка свисал японский абажур из рисовой бумаги, с мягким рассеянным светом.

Другая часть комнаты была отдана длинному стеклянному столу, с бутылками, рулонами афиш, плёнками и разбросанными фотографиями. Потолок разделяла металлическая траншея, держащая на крупных кольцах чёрный бархат, придавая некую таинственность той части комнаты.

- Раздевайтесь, я сейчас принесу Вам шерстяные носки и плед, забирайтесь в кресло и закутывайтесь.

Делал он всё быстро, проворно, без суеты, Лида тем временем молча сняла шляпку, жакет, лодочки и насквозь вымокшие чулки, прилипшие к ногам, тоже пришлось снять и, оставшись в чёрном свитере и чёрной юбке, села в кресло поджав озябнувшие ноги, и была несказанно благодарна за этот неожиданный уют, а когда он поднёс горячее вино, она потянулась к нему двумя руками и обхватив его шею прижалась щекой и так тихо, чтобы слышали только губы, сказала:

- Спасибо.

Он опустился возле кресла на пол и сказал:

- Дайте пожалуйста ножку.

Она медлила, стеснялась, он добродушно, уже любя её сказал:

- Ну, ну, - и осторожно потянул из-под пледа её маленькую аккуратную ножку, сперва согрев в ладонях своим тёплым дыханием, надел носок, потом медленно вытянул вторую, потёр пальчики и нежно поцеловав подушечки под пальчиками, надел другой носок.


                II


Три года тому назад Лида закончила Брестский государственный университет, когда-то его заканчивала мама и поэтому её профессия давно была решена. В Бресте же она получила первый опыт нежданной любовной драмы… Была любовь, но на вторых ролях, на первых, у него была семья, которая навсегда собиралась в Германию, а Лида не могла оставить маму, их уже однажды оставил папа…

А теперь её сердобольная мама, попросила Лиду поехать в Москву, помочь родной тёте, которую парализовало и у которой никого нет…

Мама сказала:

- Подлечат маленько и приезжайте вместе обратно в Брест…

Клавдию Ивановну положили в больницу, в тот вечер она как раз от неё возвращалась в совершенно чужую квартиру. Тётю, Лида только раза три в жизни и видела-то, когда та ездила за границу, на пару дней у них останавливалась. Родственные отношения были прохладные, Клавдия Ивановна жила замкнуто и одиноко, к себе не приглашала и лишний раз не звонила, но, когда на работе предлагали путёвки в Польшу и Чехословакию, не отказывалась, ездила и таким образом навещала сестру.

Сама-то Клавдия Ивановна Лидию не вызывала, это из больницы сообщили…

И мама сказала:

- Неудобно, поезжай дочка, всё же сестра.

А Лида вся в свою мать, такая же добрая и скорая на помощь, без разговоров приехала и не только потому, что мама попросила. Сколько она пролежит, врачи не знают, говорят у всех по-разному и от самой Клавдии Ивановны многое зависит…

Вино горячее разогрело душу, развязало язык и раскраснелся румянец. В её молочно- бледном лице, в сочетании с серыми глазами, была та ненадуманная красота, печать того времени; строгое лицо, прямой нос, говорил ему, как художнику-фотографу, что перед ним молодая женщина двадцатых годов прошлого столетия, без грима, без кокетства, красивый прозрачный сосуд, в ней не было ни порока, ни барокко…

Андрей был влюблён в неё уже часа два и старался вспомнить, глядя на неё, что-то зацепившее, но ускользающее, мысленно набрасывая на неё кружева, потом скидывал, надевал костюм Макс Линдер, как носила Марлен Дитрих, нет и это всё не то…

- Да вот же что то, она просто Грета Гарбо…

Вот чьё лицо сейчас сидело у него в кресле и он, поймав этот ускользающий взгляд, посадил её, быстро собрал все волосы гладко зачесав назад, скрестил её кисти рук под подбородком и, включив софиты, сказал:

- Только не двигайся…

Она сидела неподвижно, без энтузиазма, не позируя, думая только о том, как ей сейчас спокойно, словно внутренний сжатый комок тревог разгладился… Она не думала об Андрее, как о новом чувстве, нет, она думала только о покое, который покрыл тревогу, а Андрей беспрерывно приближался, отдалялся и щёлкал, щёлкал, щёлкал…

А потом сказал:

- Завтра о тебе заговорит вся Москва, да что там Москва, весь мир.

И тут она впервые за весь вечер улыбнулась, показав очень красивые ровные белые зубы, он, будучи уже и влюблённым в неё и очарованным сходством с Гретой Гарбо только сказал:

- В тебе всё прекрасно, но сейчас я отведу тебя в постель, а сам останусь тут, нужно поработать, проявить наш утренний шедевр…

С этими словами он отвёл её в другой закуток всё той же комнаты, за перегородкой того алькова, где стояло кресло, в котором с помощью горячего вина разгладился её тревожный комок… За тонкой перегородкой примостилась узкая лежанка, покрытая стёганной тканью терракотового цвета, похожего на бархатное кресло...

- Стильно, - подумала она, - стильно разделена комната холостого мужчины и чёрно-кирпичное решение интересно и необычно…

Она лежала в его сорочке, в его носках, на его топчане, пила с ним горячее вино, рассказала ему всю свою жизнь…, а кто он…

- Он фотограф, интересный мужчина, лет сорока пяти, с доброй душой, а всё остальное неважно, - ответила она сама себе, - я ничего о нём не знаю и это хорошо, - подумала она и тут же уснула.

Проснулась от длинного непрекращающегося звонка, открыла дверь и сказала:

- Я Лида, где Андрей не знаю, можно я ещё посплю, сейчас, наверное, ещё очень рано…

- Сейчас 12 часов дня, меня зовут Соня, я девушка Андрея и хочу знать, что Вы тут делаете?

На выручку как раз в этот момент пришёл Андрей, и неожиданно увидев Соню, не растерялся, и сказал, обращаясь к Лидии:

- Соня, девушка с которой я иногда проводил время.

А потом, повернувшись к Соне, сказал:

- Лида моя жена, мы только вчера поженились…

Лида, всё время стоящая босиком, голая, в рубашке Андрея, только сказала:

- Можно я пойду посплю чуть, чуть, а то я замёрзла…

И с этими словами пошла за перегородку и легла в постель…

Соня молчала и чувствовала себя последней дурой, - зачем только пошла, - думала она..., - думала это не конец, а он уже и женился, - и не спросив про ключи, молча вышла…

Андрею, конечно, не терпелось показать фото, которое уже облетело все журналы, но будить Лиду он не стал, понял, что за эти дни начиная с приезда, это была её первая ночь нормального сна.

А для Андрея это был первый день любви и заключался он в том, что ничего он не ждал от Лиды, ни обычных женских проявлений, как завтрак, или уборка…, тут всё было наоборот, ему хотелось ей дарить любовь, дарить свои чувства, открывать глаза на мир… Поэтому он и прибежал в короткий перерыв, чтобы ей оставить записочку, больше всего на свете он боялся, что она проснётся и уйдёт неслышными шагами, как уходит жизнь из души…

Андрей хотел дарить любовь, делиться ею, не ожидая ничего в ответ, он хотел её любить безусловно, не наблюдая краешком глаза…, а возвратится ли ему столько же любви. Он был счастлив дарить свою любовь, сделать Лидию счастливой, вдохнуть жизнь в красивый сосуд её души. Он написал ей всего несколько слов, а душа просила написать рассказ о любви:

- Прости любимая, только не уходи, скоро вернусь, принесу завтрак и поедем к Клавдие Ивановне вместе. Люблю.

В этих скупых строчках была заключена вся его душа, он за всё заранее просил прощения, заботился, мысленно делил с ней тревогу и уверял в любви. Лида была той прямолинейной, бесхитростной женщиной, которых нету на земле, потому что любой алмаз включает в себя ненужную породу…, но она была редким исключением, это он ещё вечером понял, фотографируя её.

В этом кресле побывало много женщин, желающих славы и признания, с первых же
кадров они извивались, как эластичные ужи, меняя позы, томность глаз, приоткрывая губы…

Лидия же сидела отрешённо, в глазах не было ни похоти, ни призыва, в них был покой души. Он же сам взял в руки фотоаппарат, ни она его просила поместить её портрет на обложки всех журналов, нет, это ему хотелось самому представить миру настоящую модель.

Он знал, как она оказалась в тот сумеречный вечер, подгоняемая холодным ветром и
колючим дождём, она вышла из больницы, было начало шестого, уже смеркалось, а вот как он оказался без машины на ветру… Ах да, неподалёку от дома живёт его приятель, тот позвонил и сказал:

- Забеги на пять минут…

Вот он пешочком и забежал в три часа дня, когда осень ещё была в хорошем расположении духа, но всякий расстроится, если тебе ветер в спину задует и тучи расплачутся, не поделив небесное пространство…

Он вспоминал тот вечер с единственной целью, искал кого благодарить, конечно же осень, только она на закате своих дней, способна подарить самое трепетное чувство любви…

За свои сорок два года он исколесил всю страну; будучи юным начинающим фотографом, изучив повадки многих животных, он фотографировал их спящими и беззащитными, его фотографии пестрили во всех географических журналах, он подстерегал восходы и закаты и, наконец, устав мотаться по горам и весям, остепенился, купил квартиру, переделал её на студию, в которой мог работать вне дома моделей. Он был полон сил, не заматерел, на работе его ценили, отмечая вкус и профессионализм, и любили за великодушие души…

Что касается романов, их было множество, коротких, но с полной отдачей и благодарностью женщинам за подаренное чувство…

С Соней не получилось лёгкого романа, она слишком круто захотела изменить жизнь Андрея, заменяя женственность требовательностью и беспощадным повиновением, поэтому, однажды он просто не пришёл и не позвонил, а про ключи действительно забыл, их роман начался летом, в летнем пиджаке и остались ключи, а осеню, надев плащ, он встретил Лидию…

С ней всё вышло по-другому, впервые ему самому захотелось подарить своё сердце и сердце радостно выдохнуло, успокоилось…


                III


Клавдия Ивановна постепенно выходила из кризиса, в этом, несомненно, была заслуга Андрея, он пригласил опытного сотрудника по реабилитации и через пару недель потихоньку, к ней стала возвращаться речь, с рукой и ногой справлялся массажист и Клавдия Ивановна благодарно улыбалась при виде Андрея…, похоже, его обаяние и на Лиду сказывалось положительно, иногда она прижимаясь к нему замирала, боялась поверить в своё счастье…

Её портрет в чёрном свитере открытых серых глаз, без локонов и украшений имел обещанный успех, ведущие журналы мод наперебой её приглашали, но она неизменно отказывалась от почестей и славы, спокойно говоря:

- Я не модель, просто мой муж лучший фотограф…

Андрей выбрал такой нарядный храм, мимо которого сложно было пройти, а зайдя внутрь, великолепие убранства его окончательно убедило в нём остаться.

Венчание было назначено на воскресенье, после службы, в этот день венчали только их. По желанию Андрея, храм был украшен цветами, предварительно согласовав со священником. Также в храме освятили приготовленные одинаковые кольца в виде восьмёрки, символ бесконечной любви.

Венчание было божественно красивым, тут и дом моделей постарался, в котором Андрей уже пятнадцать лет трудится. Лидия стояла в узком длинном платье белого марокена той эпохи, с мелкими атласными пуговичками, и узкими рукавами, с приподнятыми присборенными винтажными плечами, и только на закрытом декольте висел на груди бриллиантовый крест, освящённый, так же как и кольца, и подаренный Лидии.

После венчания Лида и Андрей, улыбаясь и сияя от счастья, посмотрели вместе в одно зеркало, на радость и к удаче, все правила заранее узнали и соблюли, так что во время венчания и друг другу в глаза не смотрели, и на свечи не смотрели… А свечи горели ровно-ровнёхонько, в старину говорили, - как свечи горят, такая и жизнь будет, ровная, без ссор и скандалов.

Лидия была спокойная и очень красивая, Андрей нервничал и тогда, когда менялись кольцами, и когда слушал молитвы, только уже в конце венчания, когда священник взял их руки и повёл вокруг аналоя три раза по кругу, подойдя к царским вратам, где он поцеловал икону Спасителя, а Лидия образ Божией Матери, затем они поменялись местами и Андрей приложился к иконе Божией Матери, а Лилия к иконе Спасителя, он почувствовал какое-то облегчение.

В это время священник дал им крест для целования и вручил две иконы: Андрею - образ Спасителя, а Лидии - образ Пресвятой Богородицы. И можно сказать, с позволения всевышнего, Андрей прикоснулся к Лидии с удивительной нежностью, и они целомудренно поцеловались.

Прощаясь с духовным храмом, поблагодарив Господа и повернувшись к выходу, Лидия увидела небольшое кресло на высоких колёсах с заплаканной Клавдией Ивановной и маму, державшую кресло.

Это был тоже подарок Андрея, по бледно-молочным щекам Лидии текли слёзы…

- А вот и мои свидетели, - шептали её губы…


Она вошла, темнел промокший вечер,
Горячее вино пила неторопливо,
Я шаль накинул ей на плечи,
Она смотрела молчаливо.

Не соблазняя, не желая нравиться,
Смотрела благодарно за уют,
Не для того, чтобы прославиться,
Не для тщеславных пересуд.

Как осени прощальный миг,
Как луч последнего заката,
Из жизни прошлой её лик
И чист в звучанье Сарасате.
 

Наташа Петербужская © Copyright 2024. Все права защищены.
Опубликовано в 2024 году в Сан Диего, Калифорния, США.