Предтеча

   
глава 7. роман "Ремейк"

   Утро давно миновало. Солнце звенящим диском зависло над Иудеей, жарко сияло на кончиках копий римской стражи Хар а-Баит, на храмовой горе, святилища древнего народа. Раскалённые каменные пустоши, пятна чахлой зелени и город - зыбким маревом всплывали в небо, в царство обманчивых миражей и богов, противоречивых, обольстительных и коварных. Светило, устав от пресного жара раскалённой пустыни, устав от созерцания её бездушного, но прекрасного лика, обливало его своей яростью, мстительно сжигая за бесчисленные прегрешения живших прежде и живущих ныне. И нет спасительных полуденных теней даже у стен древнего Ершалаима.

  Раздражённый внезапно прерванным сном Ирод Антипа, тетрарх Галилеи, сын Ирода Великого, рыхлый, с ранней отдышкой, облачённый в прохладную тунику косского шёлка, шлёпая сандалиями по быстро сохнувшим лужицам, прошёл обильно политыми водой плитами внутреннего двора в комнату для приватных встреч, грузно возлёг на ложе. Клиний жалобно скрипнул под тяжестью размягчённого отдыхом тела, вдруг оказался жёстким и неудобным.

  Тетрарх нетерпеливо выхватил чашу с любимым вином из рук раба с глазами и кожей цвета агатовой ночи, сладострастно впился губами в её край. Густая и сладкая кровь лозы, взросшей на предгорьях старой как этот мир Гиркании, щедро напоённая солнцем и теплом, мучительными толчками влилась в жилы Антипы, звенела в них ручейками, напитывая влагой ноющее чрево, иссохшее от чрезмерного ночного излияния вина.
 — Ещё! — велел он, возвращая покорному нубийцу прозрачную чашу фарфора молочной белизны, лёгкую и хрупкую, и снова выпил крупными глотками. Прислушался к себе, расслабленно оперся локтем на мягкий валик изогнутого изголовья.
 — Зови!
 
  Нубиец бесшумно скользнул в дверь, разделявшую пиршественный триклиний и покои, в которых тетрарх вершил суд и государственные дела.
  Мягко ступая кожаными калигами на босу ногу, вошёл римлянин, воин в плаще, скреплённом на плечах бронзовой фибулой со знаком центурии самого Понтия Пилата: два скрещённых пилума — лёгкие копья с длинными и узкими, словно жало осы, наконечниками.
  Гонец остановился в пяти шагах от ложа тетрарха, придерживая ножны гладиуса на широком поясе грубой кожи. На короткий миг склонил голову и застыл, надменно выпрямленный, тугой как струна и одновременно хищно расслабленный. Правитель встревожено напрягся.
 — Префект Иудеи желает долголетия царственному Антипе, правителю Галилеи.
  Тетрарх вперил в гонца мутный взгляд, старательно изображал на оплывшем лице безразличие, кивнул в ответ.
 — Я желаю префекту того же! Он уже вернулся из Сирии? — удивленно пробормотал толстяк и выжидающе уставился красивыми, ненужными на этом жёлтом лице глазами в надменного центуриона.
 — Прокуратор просит встречи с правителем, - игнорировал вопрос тетрарха римлянин.
  Антипа хранил невозмутимость, хотя внутри заплывшей нездоровым жиром груди начинала закипать ярость. Он уловил скрытую насмешку в словах дерзкого римлянина, вошедшего вопреки этикету в покои сына великого Ирода с мечом. Тетрарха давно раздражало двойственное положение Понтия, прозванного за молниеносность в делах и решениях Пилатом, метателем копий. Официально он был поставлен императором Рима в Иудее как префект провинции, в обязанности которого входят контроль над поступлением налогов в имперскую казну и поставки продовольствия для ненасытного чрева великого Рима. Но честолюбивый Понтий не удовольствовался малым, за долгие годы он подмял под свою руку всю власть в Иудее, дотянулся до Галилеи и уделов братьев Антипы, сжав в жестком кулаке всё наследие Ирода Великого. Изворотливый в политических интригах Антипа понимал бессмысленность открытой борьбы с Пилатом, ходили слухи, что тот получил негласную власть прокуратора Иудеи по протекции могущественного Луция Вителлия, римского легата Сирии и, возможно, отца будущего императора Священного Рима. Да хранят боги властвующего ныне Тиберия, но кто знает их истинные намерения?

   Тетрарх ненавидел заносчивого римлянина: подкуп, насилия, разбой, дурное обращение, оскорбления. Частые казни без вынесения должного судебного приговора и его бесконечная и невыносимая жестокость - переполняли чашу терпения иудеев, мрачно склонивших головы перед экспансией ненавистного Рима. Понтий Пилат знал об этой ненависти и в ответ всё жестче сжимал свою железную ладонь на глотке непокорных.
 
 - Когда? – отрывисто спросил тетрарх, под кожей толстой шеи пульсировала жилка, перекачивая возникшую тревогу от сердца в мозг.

 - Возможно, молниеносный уже рядом.

   Антипа кивнул. Отсылая от себя гонца, шевельнул пухлой рукой, перетянутой до синевы в запястье браслетом с зеленым кристаллом с голубым отливом, камнем Изиды, богини мудрости и хладнокровия. Римлянин уловил тревогу в глазах правителя, но его выдубленное солнцем лицо не дрогнуло ни одним мускулом. Повернулся спиной и ушел, оставив в триклинии запахи пота и пыли. И тревогу в сердце Антипы.
 Нарастающее раздражение отозвалось болью в висках тетрарха, утроенной тяжестью разгула и бессонной ночью. Префект Иудеи оправдывал свое прозвище стремительным безрассудством, которое, впрочем, почти всегда несло ему выигрыш в залитых кровью интригах.
- На каких полях взращивается семя, из которого вырастают такие воины? – с завистью пробормотал Антипа, вонзив покрасневшие глаза в прямую спину удаляющегося центуриона: - Казначея  ко мне! Где проклятый Кац? Немедленно!

  Очень скоро перед правителем стоял жизнерадостный толстяк, замотанный в ворох пестрых одеяний, ласково улыбался  круглой лепешкой лица, кланялся.
- Мельхом, все ли деньги отправлены в казну Рима?
- Все… До единого сикля! Я скажу вам даже больше, господин…
- Довольно! – прервал говорливого казначея Антипа и вытер набежавший пот голым локтем: - Уф-ф… Иди прочь!  Потом расскажешь, все потом, - захлопал пухлыми ладонями, - эй, кто там! Где управитель? Позовите Хузу! Шевелитесь, обрубки  черного дерева! Быстрее… Приготовить достойную встречу префекту.
- Как? Префект уже вернулся от легата Луция? – изумился казначей и развел руками.
- Да, да! И скоро будет здесь!
- Да хранят нас боги! Вот к чему приводят необдуманные обещания на пирах! – пробормотал проницательный Мельхом, внимательно вглядываясь умными глазами в оплывшее лицо встревоженного господина.
- О чем ты бормочешь, негодник? – возмутился тетрарх.
- Разве я смею что-то предполагать, царственный господин? Приказывай, и покорный Мельхом исполнит все твои желания!
- Убирайся вон, вот мое желание! Придешь позже… Луза! Наконец то! Займись приготовлениями, я ожидаю префекта. И еще, это важно, ничего не говори о нем моей жене.

  Сон слетел окончательно. Отпустив от себя управителя, Антипа забегал крупными шагами, вперевалку, на затяжелевших от возлежания ногах. Мысленно просчитывал варианты событий, приведших к нему нежеланного гостя и ничего не находил.
  Возможно, это как-то связано с недавним праздником, который прошел в резиденции тетрарха неподалеку от крепости Махерон, на котором Пилат не смог присутствовать по причине отъезда в далекую Сирию. Антипа лично отправил к нему с приглашением на свой день рождения проныру-казначея, но в ответ получил лишь поздравления и вежливый отказ. Так что же? Неужели визит префекта вызван досадным пустяком, произошедшим три дня назад во время приятного пира? Нет, вряд ли Пилат заинтересуется смертью помешанного разумом фанатика непонятного учения, одного из многих, осмелившегося бросить вызов царственному дому семейства Ирода. Истощенная войнами Иудея кишит бродягами и пророками. Их, уже, наверное больше, чем скорпионов в трещинах осыпающихся стен Ершалаима. Зрелища распятых на перекладинах уже стали привычными. Так что, одним больше или меньше...Да и кто бы успел донести ему об этом?

  Антипа недоумевал, а перед взором встали пламя факелов и светильников, и пляска огненной девы, разлет шелка и тонких кос с вплетенными в черные струи волос алмазами. Рубины сияли искрами крови, но ярче их блестели глаза юной Саломеи, когда она с трудом удержала медный поднос с окровавленной головой безумного машиаха, пророка, опустившего бледные веки над тусклыми полумесяцами прикрытых глаз, из которых только что ушла жизнь. Жизнь безумца, которую  падчерица потребовала в награду за танец.
"Безумство и пророчества всегда стоят на одной ступени" - подумал тетрарх, а под туникой прошла волна липкого страха.
 - Иродиада! Это всё она! Она научила свою дочь! – с тоской выдохнул тетрарх, подумав о своей капризной и строптивой, но такой желанной и обольстительной жене, которая, тогда, на пиру, побледнев до синевы, до крови закусив нижнюю губу, приняла тяжелое блюдо удовлетворенной мести из трясущихся рук дочери.

  …По залам дворца, отстроенного Иродом Великим, меж колоннад теплого мрамора, сбрасывая на ходу тяжесть плаща, разгоряченный тряской ездой на колеснице, быстро шагал Понтий Пилат, префект Иудеи. Немолодой, но еще крепкий и ловкий, с уже наметившимся брюшком сытости, плотно вжатого широким поясом в светлую тунику драгоценного шелка с пурпурной полосой от правого плеча.

 …Они возлегли на клини напротив друг друга: тетрарх, самодовольно именующий себя царем Иудеи, изнеженный, поднаторевший в интригах сибарит, и истинный хозяин огромного края, пропахший кожей доспехов и конским потом.
  Тихий, неслышный, как тень, нубиец подал префекту чашу вина. Понтий Пилат отпил глоток, поморщился, поставил чашу на столик, провел по ее прозрачной стенке жестким ногтем пальца правой руки выше темного вина. Раб всё понял, долил до отмеченной черты холодной воды.

  Живя во власти всех мыслимых пороков, главным из которых считалась добродетель,  префект не пил неразбавленного вина, оставляя это удовольствие другим, не нашедшим цели своей жизни. В отличие от многих он находил радость во власти, которая насыщала его воспаленное величием воображение лучше самого крепкого напитка, стояла выше роскоши и женщин. Грубый и жесткий, он предпочитал теплу пиршественного триклиния дымный костер в глубине непролазной чащи, в туманах над сизыми мхами топей диких чащ, в ожидании утра, которое принесет упоительную битву его легионам с затаившимися во мраке леса варварами.
Власть, утверждаемая беспощадной силой и мощью истинного воина, только она одна была и оставалась смыслом жизни Понтия Пилата из сословия всадников, носившего белую тогу с алой каймой.

  Префект знал, какой ужас и ненависть он внушает лежавшему напротив разжиревшему в бесконечных развлечениях человечку, грузному телом, но легкому волей, и наслаждался этим, выказывая глумливую покорность и почтение рыхлому правителю, отвалившемуся прогнившей ветвью от исчахшего древа царственного Ирода Великого.
 
  Они обменивались пустыми, ничего не значившими словами, внимательно вглядываясь друг в друга, когда, обдав прохладой царственных одежд, в триклиний стремительно вошла Иродиада, внучка Ирода Великого, оставившая своего неудачливого мужа ради его родного брата, тетрарха Галилеи Антипы, возлежавшего на клинии напротив Понтия Пилата. Невысокая, с удлиненным овалом бледного лица, в роскошном одеянии ослепительно белого цвета с широкими рукавами, собранными в великолепные складки. Ворот и рукава украшены драгоценными камнями и жемчугами, золотыми фигурками. Одеяние подпоясывал широкий кушак, и оно ниспадало длинными складками. На поясе также украшения: золотые цепочки, драгоценные камни. Поверх белого небрежно подколота алмазной брошью накидка пурпурной ткани без рукавов.

  Остановилась напротив гостя, опустила к нежным щекам густые ресницы, слегка склонила высокую тонкую шею удивительной белизны.
- Царица! – префект почтительно кивнул, приподнялся на локте.
- Как здоровье легата Сирии, высокородного Луция? – надменно спросила внучка Ирода.
- Великолепно! – живо ответил Пилат, хитро блеснул каштановыми глазами: - И, конечно же, передает привет тетрарху Галилеи и его царственной супруге. Прости, прекраснейшая, я не сумел быть на празднике рождения тетрарха. Но, надеюсь, это не послужило поводом для скуки ваших гостей. Я слышал, пир прославился весьма изысканными развлечениями. Говорят, особенно великолепной была ваша дочь, юная Саломея...

  В последних словах голос Понтия стал жестким и суровым, как и глубокие складки закаменевшего лица. Антипа содрогнулся, осознав что римлянин все знает. И еще, похоже, пройдоха казначей успел добраться до царицы и поделиться с ней своими догадками о цели визита префекта.
- Жаль, что так вышло, высокородный префект! – вставил фразу тетрарх, нервно сглотнув застрявшую в горле тревогу.
- Вы о чем? О прошедшем празднике или об моем отсутствии? Не стоит! Вряд ли, мое присутствие украсило бы праздник. Там где правят женщины, праздники всегда непредсказуемо веселы, особенно в конце пира! – сухо прервал его префект, методично взбалтывая вино в хрупкой чаше.
 
  Иродиада вспыхнула, оценив колкий намек грубого воина, но сдержалась. Она не считала себя виновной в том, что произошло в резиденции тетрарха. Тот невежественный человек, возомнивший себя провидцем, первым переступил черту, осмелившись открыто упрекнуть ее мужа в нарушении родовых законов иудеев, обличая их брак незаконным. Никто не виновен в нерешительности ее мужа и в том, что она сама, возненавидев самозваного пророка, воспользовалась удачно сложившейся ситуацией. Разомлевший от вина и танца падчерицы тетрарх, заигравшийся мнимым величием, пообещал Саломее выполнить любую ее просьбу. И тем более нет вины в том, что умная девочка, зная о вражде матери к бродяге, попросила в награду его голову. Иродиада не сожалела о случившемся, главное, что была утолена сжигающая жажда мести, и она приняла из рук дочери пиршественное блюдо с головой своего врага. О-о! Это было безумно упоительное торжество над поверженным ничтожеством, посягнувшим на права наследников великого предка, создавшего Иудейское Царство.

- Почему префекта беспокоит жизнь бродяги? – не выдержав недомолвок, высокомерно спросил оскорбленный тетрарх, но Понтий, казалось, игнорировал его вопрос.
- Говорят что ты дорожил этим бродягой, слушал его речи, берег, хотя, по законам Империи его нужно было предать казни за крамольную хулу на твою царственность и власть Рима. Но что не сделаешь ради любимых женщин? Так, правитель Галилеи? – префект улыбался, но говорил резко и сурово, пристально глядя мимо Иродиады в глаза ее мужа. Затем нехотя обернулся к женщине: - Кстати, где эта несчастная голова?
- Она исчезла! – машинально развел руками, замешкавшись, Антипа. - Зачем ты спрашиваешь? Чем полезна или вредна отрубленная голова бродяги?
- Пропавшие головы могут стоить целого легиона! – холодно ответил Пилат. - Не погребенные, они способны оживать в самое неподходящее время. Хорошо, если голова проповедника исчезла навсегда. Хуже, если ее везут в потайные пещеры враги Рима, утопив в горшке с медом. Кроме того, проповедник пророчил приход Мессии. Пусть это звучит глупо, но народ в это верит. Иоанн один мог бы безошибочно узнать грядущего машиаха, но теперь он мертв. Это непростительная ошибка, тетрарх…
- Остановись, префект! – взорвался Антипа, багровея, наливался дурной кровью. - Помни, кто я, и чти того, кто пожаловал мне власть!
- Я все помню, царь Иудеи! – медленно ответил римлянин, поднимаясь с ложа.
 Они стояли друг против друга, непримиримые, готовые разойтись врагами и вступить в открытую борьбу.

  Иродиада напряженно следила за мужчинами. Ее давно пугала затянувшаяся вражда между мужем и римлянином. Она искала повода к примирению, одним из них было приглашение префекта на праздник дня рождения Антипы, но вышло все наоборот, еще хуже. В груди царицы разлился холод: она хорошо знала о непреклонной воле Пилата и непреклонном упрямстве мужа.
 Трепеща от ужаса, Иродиада весело засмеялась, захлопала в ладони.
- Зачем ссориться из-за того, что уже произошло? Оставим дела, давайте же веселиться! Слуги… немедленно привести музыкантов и танцовщиц. И позовите мою дочь, пусть она станцует перед могущественным прокуратором Иудеи.
- И какова цена танца будет сегодня? – внезапно рассмеялся Пилат.
 Он оценил слова царицы, признавшей его власть над городами и царствами этой проклятой, выжженной солнцем пустыни. Понимая, что униженный этим признанием Антипа, будет полностью находиться в его воле, беспрекословно и безраздельно, Пилат потерял интерес к возникшей ссоре.
- Кстати, о цене! Я могу, прокуратор, предложить тебе равноценный обмен, вместо пропавшей головы мы подарим тебе другую, живую и совсем не глупую! Тоже из бродяг.
- Вот как? И кто это?
- Не знаю!– лукаво улыбнулась царица, подливая своими руками вина в чашу гостя: - Он глух, слеп и нем, хотя хорошо видит, слышит и говорит.
- Вот как? – повторился римлянин, удобно расслабляясь на ложе.
- Он утверждает, что потерял память! – хохотнул тетрарх, довольный находчивой женой: - Его взяли мои воины по дороге в Ершалоим, посчитав неблагонадежным чужаком.
- Неужели у тебя, тетрарх, нет опытных людей, способных вернуть память чужаку? – удивился римлянин.
- Есть!  Конечно же, есть! Но все бесполезно. Придется его отпустить, я не вижу причины для наказания этого человека. Законы Империи стоят на страже вольных людей! – польстил префекту Антипа. О боже, как он ненавидел в эту секунду себя и весь подлунный мир!
- Что удалось узнать? – повысил голос Пилат.
- Только то, на чем помешаны в этом мире все: чужак ожидает прихода Мессии! – сокрушался Антипа, причмокивал сочными губами: - Пожелай, и завтра я отправлю их в твой неприступный дворец.
- Их?
- Да… их. Бродяга не один, с ним находится его жена. Так они говорят. Но и она ничего не помнит. Бог лишил их разума, не иначе.

  Понтий Пилат надолго задумался, смотрел сквозь суетившихся слуг, готовившихся в триклинии к праздничному веселью, на делано оживленных хозяев дворца, не замечая никого и всех. Придя к решению резко подкинул с ложа сильное тело.
- Хорошо, пусть будет так! Мне пора! Тетрарх… Царица… - и уже уходя, процедил, - А пропавшую голову Иоанна все ж лучше отыскать. Поверь мне, высокородный царь.
  Чуть склонил голову и ушел. Тетрарх глубоко выдохнул, с ненавистью смотрел вслед римлянину. Иродиада, напротив, хищно шевельнула ноздрями, жадно втягивая в себя запах крепкого мужского пота.
- Животное! – прошептала она и облизнула губы, пересохшие от внезапно нахлынувшего вожделения к этому зверю с тягучей походкой.
  Гибко шевельнула тонким станом, словно, приподнявшаяся над землей смертельно опасная змея. Очарованно вслушивалась в звуки удалявшихся шагов прокуратора Иудеи.