Незапланированное интервью I

Ласточка критически оглядела себя в зеркало. Да уж, мало того, что она сильно похудела, так ещё и сосуды испортила курением – синяки чернели даже в тех местах, где их быть не должно. В целом, конечно, неплохо. Только непривычно без косы.
Злости на Артура она почему-то больше не испытывала. Всё произошедшее в камере поблекло, отдалилось. Если поначалу живое воображение рисовало одну за другой картины самых жутких и кровавых казней, то теперь уставший от потрясений разум попросту заблокировал эмоции. Предлог, причём, избрав весьма убедительный: точно так же, как и в случае с Самуилом, злиться на Артура становилось всё труднее. Ведь он же не виноват, что он такой... он как компьютер, послушно исполняющий заложенную в него программу. Не более. А злиться на машину – себя не уважать.
Она вздохнула, оделась и отправилась проведать Монику и остальных.
В палате ей повстречались помимо Сэд ещё Эллисон и Гертруда, которую Ласточка сперва даже не признала.
— Как у вас дела? — улыбнулась Октябрина.
Моника, выжатая, как лимон, дремала в койке, до тех пор, пока не услышала голос Октябрины. Резко подскочив на постели, Мона стала искать взглядом ошейник, но его, к счастью, на Ласточке больше не было. Такая новость несказанно обрадовала хакершу, и та даже разревелась, так и застыв. Спалилась, конечно, с потрохами, но зато теперь больное воображение не рисовало жуткую картинку смерти бедной Ласточки, бьющейся в адских конвульсиях.
Октябрина, конечно же, немедленно кинулась её утешать.
— Всё хорошо, — она гладила Монику по голове, — теперь мы все вместе...
— Ужасно, ужасно! — причитала Эллисон, таким тоном, будто за окном только что вырос ядерный гриб. — Это просто кошмар! Это необходимо исправить!
— Чего? — недоумённо уточнила Гертруда, наблюдая, как она носится по палате.
— Например, причёску!
Ласточка улыбнулась.
— Эллисон, — ласково сказала она, продолжая обнимать Сэд, — ты не волнуйся, пожалуйста, я в порядке.
— Ага, — поддержал Джейми, появляясь в дверях с обедом для Моники. — Волосы не зубы, отрастут.
Эллисон только возмутилась и открыла чемодан.
Мона вцепилась в Октябрину, как ребёнок, напуганный монстром из шкафа, да и рыдала так же, разве только тихо совсем.
— Прости меня, — пролепетала она между всхлипами, — я тебя чуть не убила...
— Ну, что ты! — возразила Ласточка. — Ты, наоборот, меня спасла!
— А что это, вообще, за хрень? — Джейми вертел в руках ставший безопасным ошейник. Вместо него на шее Октябрины теперь красовалась повязка. Да и, вообще, Ласточка походила на выходца из концлагеря – худая, бледная, вся в синяках и ссадинах, а теперь ещё и без волос. Это всерьёз огорчало Эллисон, эстетическое чувство которой, избалованное модельным бизнесом, было крайне болезненным.
— Не знаю. — Ласточка обняла Монику покрепче. — Отстань от неё, не видишь, плохо человеку.
— А мне хорошо, — буркнул Декстер, но ошейник спрятал в карман.
Моника, как только справилась с первым потоком рыданий, тут же взвилась и схватила Ласточку за ворот, глядя при этом в лицо взглядом загнанного отчаявшегося зверя.
— Я в коде напорола, понимаешь?! Я чуть тебя разрядом не поджарила, потому что тупая!
Выплеснув страх и бессильную ярость, Мона застыла на некоторое время, а затем отпустила Октябрину и снова зарыдала, но уже не так горько.
— Эта штука типа чипа, который собачкам-кошечкам вживляют, — выдала она сквозь всхлипы. — Только похуже. Хозяин мог игрушку убить, как только ему вздумается. И я чуть в этом не посодействовала...
— Ничего. — Октябрина осторожно погладила её по плечу. — Ты же старалась! Главное, что всё хорошо.
— Хорошо, — промямлила Сэд, утирая полупрозрачной из-за худобы рукой раскрасневшееся лицо. — Наверное...
Постепенно слёзы закончились – нервное напряжение сброшено, эмоции выплеснулись, верх над Моникой брала усталость. И голод. Впервые за долгое время она ощутила настоящее желание поесть, а не запихивала в себя еду для галочки. Правда, пришлось немного попросить Октябрину о содействии, но это были уже мелочи. Ну и рука, судорожно сжимающая вилку, предательски дрожала.
Когда они принялись за ужин, Джейми с Гертрудой, попрощавшись, удалились разыскивать командира, а Олег ещё не проснулся, в палате воцарилась мирная тишина. Не считая Эллисон, которая прочно обосновалась за спиной у Ласточки и что-то вытворяла с остатками волос. Запахло розами и шалфеем. Октябрина дёргалась, но терпела.
— Мне всё ещё очень не по себе из-за того, что я наделала, — заявила Моника после долгой паузы, когда смогла затолкать в себя ужин. — Ещё никогда от моих трясущихся рук и больной башки так много не зависело... Прости. Вообще мне, наверное, нельзя так нервничать, — с этими словами Мона улеглась и совершенно бессильно уронила голову на подушку, прикрывая уставшие глаза. — И теперь, кажется, мне тоже пора на перезагрузку, как и Мэдди. Но ей-то легко, она прям в голове себе может будильник поставить...
Мона едва заметно улыбнулась и зевнула, прикрывая рот ладонью. Сейчас единственное, что она хотела – спать, желательно без кошмаров.
— Всё хорошо, — улыбнулась Октябрина. Она погладила Монику по руке и, поднявшись, собрала тарелки. — Ты отдыхай... Эллисон, ну, что ты там делаешь?!
— Причёску, — логично отозвалась Эллисон, высунувшись из-за её плеча с расчёской в руке. Ласточка сдалась.
— Ну, ты делай, а я пока поработаю, ладно?

Камилла вывалилась из клиники в приподнятом настроении, так что очень скоро и патруль синих человечков с белой надписью ЕМС на груди исчез. Конечно, такая двойная игра была для неё опасна, особенно если учитывать тот факт, что она уже побывала за решёткой, да и в принципе было проще запихнуть Моргану в Андербендер, но начальница департамента была из людей, которые ради долга и справедливости готовы на всё. Нет, пойти броситься под танк и дурак сможет, если не струсит, а вот для сложной конспиративной деятельности и сокрытия некоторых особо нужных преступников нужен интеллект заодно с сильным характером. Вообще Камилла думала, что её представители Константы закидают претензиями, мол, где всё это время полиция шлялась, и откажутся разговаривать, но к большой радости всё прошло хорошо. Только теперь Камилле явно придётся наведаться сюда ещё разок. Ну и если Моргана не придёт за лицензией, то ещё.
— Первый, говорит база. Вы свободны? — угрожающе затрещала рация патрульной машины.
— Да, — отозвалась Камилла, уже предчувствуя что-то нехорошее.
— Отправляйтесь в центр, к Парку Окончания Войны, оттуда поступил вызов о двух сцепившихся оверэкстендах.
— Принял, еду. Они там что, сговорились все? Только вышла из тюрячки, и началось...

Владимир Камилле симпатизировал по причине сходства характеров. Только у него учреждение было покрупнее, хотя, в противовес можно сказать, что до Камиллы, в случае прокола, и дотянуться было бы куда проще, чем до генерала со связями.
Обыкновенно генералы ходят с вооружённой охраной, конечно. И ездят на каких-нибудь Гелентвагенах, но уж точно не на МВ. Владимир был сам себе вооружённая охрана, Гелентвагены на дух не переносил, а помимо МВ имел в гараже не менее раздолбанный Урал-Днепр. Вместо пулемёта в прицепе перевозилось походное снаряжение или симпатичные попутчицы, а эскорт отвалился от психованного командира спецназа с превеликим облегчением, ещё в те времена, когда Владимир не просыхал вовсе. Он не боялся, что его пристрелят, или захватят в плен и там пристрелят. Он на это рассчитывал. И исправно доплачивал охранникам, чтобы они, вместо охраны, «выполняли оперативные спецзадачи». Однажды оперативная спецзадача заключалась в оберегании слётка вороны от дворового кота. Владимиру грозили трибуналом, а он, мило улыбаясь, подкармливал грозного врага ИРП-шной тушёнкой и мясом из офицерского доппайка. Кот дёргал рваным ухом и, на всякий случай, угрожающе рычал, уничтожая доппаёк. После такого откровенного хамства на Дэннера махнуло рукой уже и собственное руководство. Спасло его тогда исключительно ходатайство Рябчикова, который подчинённых своих любил и защищал, словно родных детей. Удобно иметь в гарнизоне солдата, который ничего не боится. Такие люди крайне опасны, они ни перед чем не останавливаются и никогда не сдаются. И тем ценны.
А теперь всё изменилось. Теперь у него, вроде как, появилась... семья. Снова. И вернулся страх. За полюбившихся гражданских, а значит, и за себя в первую очередь – иначе кому ж тогда их защищать. Слишком много у него врагов.
Владимир с удивлением отметил, что впервые за долгие годы ухитрился поспать. Не хватаясь судорожно за оружие при каждом шорохе, не пробуждаясь от собственного крика и не падая башкой об тумбочку. Просто, наконец, поспать. Снилась ему какая-то белиберда, то Сэд играла на лютне Лунную сонату, причём, лютня звучала как клавесин, и этим раздражала эстетическое чувство. То Ласточка в синем материнском платье и со служебной овчаркой на поводке смеялась и ходила по набережной Волги, на аллее Славы. То Джейми утверждал, что устал от военной службы и устроился в летнее кафе официантом, а Эллисон выкрасила ему волосы в зелёный цвет... Сны были сумбурными и бессмысленными, но всё же – это были просто обыкновенные сны. В них не разбивались самолёты, и не орали, сгорая заживо, раненые.
Владимир подумал немного.
И убрал бутылку обратно в шкаф.

Камиллу, в свою очередь, положение служебной собачки при огромном толстом генерале не радовало, но других опций для неё пока не было. Бюро хотя бы зарплату не задерживало, но зато вот чуть приоткрывался очередной ящик со скелетиками, то Камиллу третировали в первую очередь. Правда, ей было поразительно всё равно.
Много лет назад, ещё когда не существовало ЕМС, а была военная полиция, шла война и повсюду выли снаряды и грохотали выстрелы, отец Камиллы служил в военной полиции. Однажды он отправился на инспекцию в исследовательский центр, где один из расширенных сошёл с ума и устроил резню. Камилла заменила погибшего отца на этом руководящем посту, потому что после всего поступить иначе просто не могла. Со временем военная полиция превратилась в нынешнее ЕМС, управление, занимающееся вопросами экстендов, киборгов и андроидов.
Война закончилась, но её эхо постоянно прокатывалось по Городу, напоминая о себе и не давая расслабляться, как сегодня, например.
— В Парке Окончания Войны совершён теракт, — вещали все телевизоры и радиостанции, — два оверэкстенда крушат всё на своём пути в попытках убить друг друга. ЕМС уже работает на месте происшествия, начальница департамента как-либо комментировать ситуацию отказалась. Жителям ближайших домов рекомендовано оставаться дома, мы будем следить за развитием событий.
На кадрах репортажа виднелся дым, стоящий столбом над парком и смешавшийся с пылью, синие человечки ЕМС, взявшие парк в оцепление и отталкивающие зевак, а также Камилла, сидящая в патрульной машине и активно препирающаяся с кем-то по рации... Ситуация жуткая, но выглядела, как нечто привычное и совершенно обыденное. Возможно, всё дело в Камилле, которая вела себя совершенно спокойно, просто в силу привычки.
Дэннер, остановившись, наблюдал за развитием событий на экране маленького телевизора через приоткрытую дверь сестринской. Он узнал недавнюю гостью Парадайза.
Ещё бы ей кончиться, войне... прошло ведь несчастных двадцать лет по завершении стрельбы. Открытый вооружённый конфликт – даже не верхушка исполинского уродливого айсберга военной машины, а так, самая макушечка, даже среднеупитанная чайка не умостится. Война идёт на всех уровнях, идёт и не кончается... и хорошо было бы, кабы с последним выстрелом, с подпиской о капитуляции завершалась и вся война. Но нет. Изо всех щелей, как тараканы, продолжают лезть всяческие шпионы, интервенты, коллаборационисты, и прочие... элементы, только успевай их ловить. На оборонных предприятиях лучшие инженерные умы соревнуются в создании более нового, более действенного, прочного и быстрого оружия. До тех пор, пока не будет создано такое оружие, судьба которого быть запрещённым ещё на этапе производства, и не всегда даже финальном. К примеру, Морена, подчистую изничтожающая вместе с живой силой противника всё теплокровное, двуногое и прямоходящее за компанию.
И вот тогда появляются они. Самые хитрые, полагающие, что, выкрав запрещённую технологию, они сумеют пробиться в дамки. И создающие угрозу куда более страшную, чем самая разрушительная на свете война.
Его не оставляла мысль, что Марков где-то рядом. Где-то поблизости. Возможно, даже ближе, чем кажется, может, в Святой Анне, а то и в самом Парадайзе прячется ненавистный фашист – прячется и готовит новую каверзу. Эта мысль не давала покоя, как и мысль о смертельной заразе, расползающейся по Городу. Такими темпами родную планету постигнет судьба Четыреста тринадцатой колонии, и тогда...
Что конкретно будет тогда – думать не хотелось. Казалось, даже мысли о повторении кошмара способны притянуть собою беду.
Владимир смотрел новости и изо всех сил старался не думать.

Элеонора так и уснула за столом, а проснулась внезапно оттого, что кто-то потянул её за руку. Подняв голову, она увидела Фрейю. Девочка стояла напротив и тащила Элеонору за запястье, почему-то прямо так, через стол.
— Ты чего это делаешь?
— Пошли. Надо идти...
Элеонора пробудилась окончательно и внимательно оглядела Фрейю. Девочка смотрела будто бы сквозь неё, и продолжала тянуть, каким-то механическим, неживым движением.
— Куда?
— Пойдём... там Дэннер...
Элеонора выдернула руку из слабых детских пальцев.
— Кто такой Дэннер? — невинно уточнила она. Фрейя зависла.
— Ну, Дэннер. Ты его знаешь...
— Не знаю. Как его зовут?
В комнате похолодало. На потолке замигала лампа. Пальцы у Фрейи были холодные, почти ледяные, будто бы она только что вошла в помещение с мороза.
— Пойдём.
— Ладно. — Элеонора поднялась. — Пошли. Только передай мне вон ту банку.
Фрейя оглянулась – пустой взгляд безучастно скользнул по столу, с которого так и не прибрали после обеда. Кроме Элеоноры в лаборатории никого не было, а ей за работой было некогда.
— Эту?
— Эту, эту. Ну, давай её сюда, и я пойду.
Фрейя протянула банку. Элеонора дождалась, пока их руки встретятся, обхватила картонную баночку и... Резко опрокинула Фрейе на грудь.
Та с криком отпрыгнула, рванулась, распахнула дверь и столкнулась на пороге с Гичем. Шаман подхватил её на руки.
Фрейя бессильно обвисла. Потом вдруг сонно захлопала ресницами и недоумённо уставилась на него.
— Ой... где это я?..
— Ты ходила во сне, — преспокойно улыбнулся шаман, поставил Фрейю на пол и легонько подтолкнул в спину: — Там твоя мама вернулась, не хочешь с ней увидеться? Соль? — обернулся он к Элеоноре, когда Фрейя умчалась. — Умно.
Элеонора прищурилась на него как сова.
— Прогнали духа, говоришь?
Гич прошёл в лабораторию и устроился в кресле, закинув ноги на подлокотник.
— Надымила тут, — он взмахнул рукой.
— А ну, отвечай, коли спрашивают. Теперь эта курва в девке, и простой солью её не выкуришь?
— Ты себя недооцениваешь. Ты выкуришь кого угодно и откуда угодно. А заодно и что угодно.
Элеонора запустила в него болтом.
— Прекрати паясничать, разбойник. Как избавить девку от этой дряни?
— Не знаю. Я думаю.
В подвал тем временем ввалилась потерянная Мэдди.
— Ой, привет, — улыбнулась она Фрейе, но та пролетела мимо, как реактивный самолёт и, кажется, даже её не заметила вовсе. Вздохнув, Мэддисон двинулась вглубь подвала и наконец добралась до Элеоноры с Гичем.
— О, вы тут... Можно я упаду и отключусь? — уточнила она, проходя в угол комнаты и усаживаясь на пол. — Подслушивать не буду, честно.
— А, заходи, — пригласила Элеонора. — Как успехи? А то я тут из подвала не вылезаю, мать твою, скоро хвост отрастёт... Там, вообще, как погода, хоть?
— Дрянь, — отозвалась Мэдди, скорчив недовольную рожу, — прям как склизкие камеры в Андербендере. Сыро и холодно. А успехи... Так себе. Меня чуть в тюрячку не закрыли, а вообще всё штатно. Спать только хочу, сил моих нет.
— Понимаю, — согласилась Элеонора, с сожалением покосившись на коньяк. Бутылка заманчиво поблёскивала в свете ламп, но пить её было рано – Элеоноре требовался ясный разум и точные руки. — Спи тут, всё равно сюда никто больше не заходит. Нажраться б, мать твою... А кстати. Что-то наш командир подозрительно трезвый ходит, и не кидается на стенки. Я начинаю беспокоиться.
— Не знаю, — вздохнула Мэдди, устраивая поудобнее свою стальную задницу, — я б на его месте вообще всё время бухая в соплю ходила. Только в него две женщины влюблены... А хотя, если ты бухой, то тебе без разницы, а им противно, и они от тебя отстанут.
Эта философская тирада благополучно окончилась тем, что Мэдди рухнула на пол и прямо так и отрубилась. Со стороны это и вправду было похоже на сон обычного человека, такой непринуждённый и лёгкий, будто вообще ничего не происходит за пределами этого подвала. Сэд, наверное, позавидовала бы такому потрясающему умению отрубаться по команде при любых условиях...
— Не... этих перегаром не отпугнёшь, тут посерьёзнее чего надо, — усмехнулась Элеонора, протёрла очки рукавом, водрузила их на нос и вернулась к работе.

Наконец спор прекратился, Камилла швырнула передатчик на станцию и быстро зашагала к микроавтобусу, в котором приехали её оперативники. Там она обзавелась полицейским щитом и двумя помощниками, с которыми направилась вглубь парка, чтобы утихомирить буйных расширенных. Был получен приказ «убить, если не подчинятся».
Дым тем временем продолжал клубиться над парком, пока округу нещадно сотрясали новые взрывы. Где-то повылетали стёкла, где-то срабатывала автомобильная сигнализация, где-то кричали люди. Внутрь репортёров естественно не пускали, а съёмка с дронов была слишком опасной, так что зрителям было доступно только происходящее снаружи.
Кольцо оцепления сомкнуло щиты, и это означало, что начинается операция по ликвидации. Камилла вместе с небольшой группой солдат прошла внутрь парка, где и растворилась в облаке дыма. Послышались крики, выстрелы, завыла сиренами подъезжающая на всех парах «скорая». Опасно, да. Но это работа такая, она сама на неё подписалась, и глаз на ней уже потеряла.

В палате Моники тоже наблюдали за происходящим, и поспать ей так и не удалось, но может оно и к лучшему – потерпеть до ночи и хоть отчасти сбитый режим восстановить. Всё-таки в больнице тяжело было обитать с привычкой ночного бдения... Она ведь так на обследование и не попала!
— Ласточка, — Мона протянула руку и едва коснулась рукава. — Я же из-за всего этого ни на одну процедуру диагностики не пришла, меня просто в Парадайзе не было. Можно же как-то это исправить? Я ведь жить хочу...
— Ой, а правда ведь... Можно. — Она подумала немного. — Лучше, конечно, отвоевать тебя у Сэма.
— А ты попроси моего мужа, — порекомендовала Эллисон. — Он поможет.
— Чем он поможет, он же ему не начальник, — вздохнула Октябрина. — Но я могу устроить референдум...
И тут влетела Фрейя.
— Мама!
— Где?! — подскочил Олег, сообразил и тоже повис у Ласточки на шее.
— Мы беспокоились, — строго сказала девочка. — Ты где была?
— Ну...
Мона лишь рассеянно улыбнулась. Она устала, а оттого прямо сейчас хотела только спать, и громкие пронзительные голоса больно били по больной голове, почти как удары молотка. Но не Монике сейчас было командовать, поэтому она просто свалилась на подушку и закрыла глаза, надеясь, что скоро шумная компания её покинет. Одиночество, конечно, тоже не было особо желанным, но в данный момент оно для неё было более выгодным. В идеале, конечно, Мона мечтала о большом тёплом человеке, который лёг бы с ней рядом, обнял и просто молча лежал, наслаждаясь тихим единением. Не нужно слов, лишних жестов, буйной страсти и пылких объяснений, достаточно просто тёплого прикосновения и чувства защищённости. Однако Моника уже почти смирилась с тем, что ей такой роскоши не видать.
В палату заглянул Тадеуш.
— Можно тебя?
Октябрина согласно кивнула и вышла.
— Что-то срочное?
— В общем, да. Необходимо окончательно удостовериться, что Катчинскому можно выходить. А поскольку ты его врач, тебе и проверять, значит.
— Стой, — строго сказала Эллисон из-за спины, и Ласточка обернулась.
— Слушай, давай потом...
— Ты же не пойдёшь в таком виде! И я тебе заказала новый халат.
Появление Тадеуша избавило Сэд от шума и гама детских голосов, поэтому она поспешила уснуть, как только получила возможность. Она так не уставала уже довольно давно, и теперь хотела лишь восстановиться в той степени, в какой в её состоянии это возможно. Да и пора вместо чужих проблем свои всё-таки решать, а с больной головой и трясущимися от усталости руками это немного не получается.
Во сне Монику невольно стали донимать вертящиеся в мозгу невесёлые мысли. А что, если Владимир ничего к ней не испытывал и не испытывает, но боится сказать, чтобы ей не стало плохо? Он ведь и сам тогда, помнится, знатно кукухой двинул, видя, как несчастная Мона после его слов хватается за сердце и медленно сползает по стене с перекошенным болью лицом. Вот он и боится снова увидеть это, разбить её. Она же такая хрупкая, как фарфоровая куколка... И это непростительно! Пока Сэд не встретила Дэннера, к которому у неё почти мгновенно вспыхнули пылкие чувства, она была твёрдой и жёсткой, как кремень! Да враги об неё задницы стирали, как об наждачную бумагу! А теперь... Моника превратилась в тень, в печальное полупрозрачное приведение, закутанное в белый саван. А во всём этот виноват!
Так, снова маятник отсчитывает свои такты. Нет, давай успокоимся. От любви до ненависти не то что один шаг, там тончайшая грань, которую пока ты перейти не готова…
К тому времени, как Элеонора собрала голову первого андроида, Джейми и Гертруда уже получили последний инструктаж, Эллисон совсем замазала Ласточку троксевазином, Спичка готовился к «встрече с дивным новым миром», Моника, наконец-то, выспалась. Несмотря на то, что голова была забита дурными мыслями, ей это удалось, и хакерша открыла глаза глубокой ночью. Ну вот... Опять режим сбился.
Что делать в четыре утра, лёжа на больничной койке? Включить телефон и читать всякую ерунду в Сети, пока тебя не возьмутся на анализы разобрать врачи и медсестры. А может и не возьмутся, и тогда ещё один день будет проведён впустую, в совершенном безделье, одиночестве и тоске. Опять медсестры будут в неё еду впихивать вместе с Октябриной, но она, наверное, не придёт сегодня. Дел у неё и без несчастной Моники хватит.
Мона устроилась в постели поудобнее, взялась сухой рукой за телефон, кажущийся в сравнении с её тонкими пальцами просто огромным, и принялась привычным движением листать ленту, нацепив на нос огромные очки.
Олег уютно сопел на соседней кровати в обнимку со своим альбомом. По коридору провезли дефибриллятор, хлопнула дверь, на мгновение выпустив шаги и голоса, и вновь воцарилась мирная тишина. Даже как-то непривычно для Парадайза.
Спящего Олега Моника не трогала – пусть спит, время четыре утра, явно неподходящее для игр и рисования.
И хорошо, если бы внутри у Моники была такая же спокойная и мирная тишина, как в клинике. Она хотела рвать, метать, кричать, плакать, но даже если Мона даст волю накатывающей истерике, то у неё банально не хватит сил эту самую истерику поддерживать. Может пару раз об стену головой стукнется, да и всё. Вот кто бы мог подумать, что в какой-то момент бедная Сэд окажется настолько слабой, что даже поистерить нормально не сможет... И эта мысль угнетала ещё больше, чем факт наличия неуёмного желания поистерить. Но пришлось с нынешним положением дел смириться, чтобы не пугать Олега и медсестёр. А там, может, всё и решится... Да где уж там. Ничего не решится, всё будет только хуже.
Вскоре Моника устала пялиться в телефон и перевела взгляд на спящего Олега. Она вдруг поняла, что чувствует себя так же, как этот мальчик: брошенной и ненужной, будто лишней. Мама про него, конечно, иногда вспоминала, но у неё тоже был редкий талант влипать в истории, и он частенько оставался один. Нет, ему не было скучно в одиночестве, как и Монике, просто оно очень давит, как будто на тебя кто-то огромной ногой наступил.
И как же она хотела быть обычной! Радоваться всякой ерунде, выгуливать собаку, играть с детьми в догонялки и целовать уходящего на работу мужа по утрам. Самой при этом было страшно от мысли, что эти желания ну никак у неё не вяжутся с тем, чем она занята большую часть своей жизни. Однако же хотеть не вредно... Другое дело, что терзать себя радужными фантазиями как раз очень вредно и губительно. И где ещё первое, а где уже второе, разобраться пока не получается.

Что касается Владимира, то ему уж очень хотелось поехать в Святую Анну, и там всё увидеть воочию, но он понимал, что из него уважаемый деятель науки так себе. Вот, если бы отыграть рецидивиста... А ведь это мысль! Настроение шустро поползло вверх. У нечистого на руку учёного должен быть телохранитель, почему бы и нет. Проблема в том, что Артур и компания знают его в лицо, да чего уж там, в криминальном мире его в лицо каждая собака знает, а фильтр восприятия зафиксирует обычный металлоискатель. Вот бы, можно было его вживить, но никакую аппаратуру солдатам Альфы вживлять категорически нельзя. Хотя бы по той простой причине, что первый же электромагнит выведет из строя не только саму аппаратуру, но и носителя за компанию. Может, поэтому Артур вёл работу над приживлением отражателя световых волн?.. Мутант, с которым дралась Мэдди, был вполне себе невидим. Какое-то время.
— Ну, ладно, — резюмировал Владимир. — Осторожнее там. Джейми, а ты чего такой? А?
— Нормальный я, — буркнул фельдшер. Вид у него был как на собственных похоронах.
Судьба человеческая иногда принимает весьма занятные обороты. Вот и в этот раз Владимир, направляясь в ординаторскую, размышлял в точности о том же, что и Моника в это самое время, только про Ласточку. Не любит она его. Она ведь сразу дала это понять. А то, что говорит обратное, так сказать-то всё, что угодно можно. А на самом деле – не любит вовсе, просто не хочет ранить. Пожалела его Ласточка. Как пса приблудного. Сейчас косточку бросит, промеж ушей потреплет, да и вернётся обратно к своим. К мужу, хоть и скопированному, и жестокому, но – без шрамов, как на теле, так и на психике. Не бухающему как лошадь, не пытающемуся фанатично самоубиться, и не сходящему с ума.
А он так на улице и останется, одичавшее зубастое животное не берут в дом. От него проблем слишком много, да и боязно.
— Молодой человек!
Здрасьте, ёлка. Вот как раз сейчас мне тебя и не хватало. Владимир мысленно сосчитал до пяти и обернулся.
— Чем могу помочь?
— Нам надо поговорить, — сходу обрадовал доктор Борнштейн.
— Говорите.
— Не здесь. Пройдёмте в мой кабинет.
Мужик, ты не ту профессию выбрал. Тебе в силовых структурах надо работать. В полиции, к примеру, самое то. В СК. Наверное, в одной из прошлых жизней ты был инквизитором, и вот этим самым тоном еретиков в допросную приглашал.
Пока Дэннер мысленно чихвостил доктора, они уже достигли кабинета.
В кабинете их дожидалась Софья. Она сидела в мягком кожаном кресле, подобрав ноги, и читала какую-то книгу. При виде вошедших девушка подняла голову и улыбнулась. Дэннер вдруг подумал, что с тех пор, как они виделись последний раз, она сильно изменилась. Взгляд чистых голубых глаз сделался осмысленным, из него ушла безумная пустота, и оттого Софья казалась красивой, как ангел. До боли кого-то при этом напоминая, вот только кого именно, он припомнить не мог.
— Садитесь, — пригласил Самуил Абрамович. Сам он тоже сел за стол и принялся перебирать документы на нём. — Я навёл справки, и в курсе.
В курсе чего?.. едва не уточнил Дэннер, но доктор его опередил.
— Вашей дочери проведено лечение. Сейчас мы отмечаем положительную динамику, но выписывать её пока ещё рискованно. Вы пока поговорите, решите, как нам дальше быть. — Он вышел, как показалось Владимиру, ступая тише, чем обычно, и оставил их наедине.
Дэннеру даже истерить уже не хотелось. Он обессиленно повалился на стул, не зная, что и сказать. Да что тут скажешь?..
— Давно ты знаешь?
— С тех пор, как умыкнула у Хейгеля тест. А ты?
— С того момента, как отковырял его из пианино.
Повисла неловкая пауза.
— Кто моя мама?
— Я не знаю.
Софья вздохнула и нервно затеребила ухо изящными пальцами пианистки, отведя взгляд в сторону. Очень знакомым жестом.
— И тебе не хотелось мне рассказать? Совсем ни капельки?
— Прости. Я просто не знал, с чего начать.
— Ну и начал бы с чего-нибудь, — голос девушки предательски дрогнул. — Какая разница... Я столько тебя ждала...
— Ну, довольно уже ныть! — вдруг рявкнул Дэннер, так, что Софья аж подскочила, захлебнувшись слезами. — А то... а то я тоже сейчас разревусь... — пробурчал он. — За компанию...
— Не буду, — почти заворожённо прошептала девушка. Владимир проглотил ком в горле и непринуждённо улыбнулся.
— Чего это он нам оставил? — кивнул он на папку с документами. Софья протянула её ему через стол. — Твоё досье? Посмотрим...
Чем дальше Владимир читал досье, тем ему становилось паршивее.
…Когда он впервые повстречался с Авророй, настоящего имени которой так и не узнал, она была ещё замужем, и война ещё не началась. Тогда ещё совсем юная женщина, похожая на нежный цветок, ждала первенца, а Дэннера отправили в командировку с дипломатической миссией. Знакомство состоялось до скучного банально – Владимир опоздал на поезд, и муж Авроры пригласил его переночевать. Они всю ночь пили и играли в карты, а наутро Дэннер отправился встречать связного. Они виделись мельком, но женщину он хорошо запомнил.
А в следующий раз увидел её уже совсем другой. Из юной прелестницы она превратилась в мудрую женщину. Разбитую, сломленную и бесконечно больную. Третья их встреча долго не продлилась. Она любила его. И не желала принимать его дружбу. Точно так же, как он неосознанно отвергал дружбу Ласточки – потому что одной дружбы ему было недостаточно.
— Она родила дочку и отдала на удочерение. И хранила это в секрете до самой смерти. — Владимир поднял взгляд. — Вот только как ты из девятнадцатого века оказалась в двадцать втором? Это ведь слишком невероятно для простого совпадения.
Софья только пожала хрупкими плечами. Она сидела, зябко обхватив себя за плечи, и смотрела на него аквамариновыми глазами Авроры.
— В общем, так, — объявил Дэннер. — Ты пока оставайся в Парадайзе, так, чтобы я тебя видел. И не вздумай больше сбегать, понятно тебе?
— А мне и незачем, — сообщила ему Софья.
— Что, — невольно улыбнулся Владимир, — передумала лететь к звёздам?
Софья кивнула.
— Да, передумала.
— Отчего же?
— Ты же здесь. Мне больше не нужно никого искать.
Дэннер помолчал.
— Ты... знаешь, что... я ведь не умею этого всего.
— Чего не умеешь?
— Быть родителем.
Софья вдруг улыбнулась, встала, обошла стол и прижалась к отцу, обхватив его за пояс.
— Вот и славно. Потому что я ведь тоже не умею быть ребёнком.
— Боюсь, этому я не сумею научить.
— И не надо.