Незапланированное интервью IV

Зная наперёд, что каждое её слово впоследствии будет искажено и вывернуто наизнанку, Ласточка стратегически косила под дуру уже сполчаса, но гнать белиберду в режиме нон-стоп становилось всё труднее. Благо, на помощь своевременно приходила Эллисон, которой уж очень было нужно засветиться в новостях.
— Я приехала к мужу! — вещала она, изящно поправляя волосы. — Столько пришлось пережить, столько перенести!.. И границы закрыты...
— Как вы прокомментируете отношение событий в Парадайзе к недавней войне? Хейгель коллаборационист? Связаны боевые действия на границе с арестом руководящего состава клиники?
— Чего?.. — Эллисон мило наморщила носик.
— Я бы не стала утверждать столь категорично, — перехватила оборону Ласточка. — Если подумать, то, в общем, может и не быть, в целом, хотя, может, если с другой стороны посмотреть...
Журналисты, конечно, понимали, что их водят за нос, однако, чтобы найти новую, и более разговорчивую жертву, требовалось время. Бесценное время, за которое их вполне могли выставить из клиники и больше не впустить. Приходилось раскручивать Октябрину.
— Доктор... простите...
— Зингер. Мара Зингер.
— Сингерт, как кондиционер?
— Нет, Зингер, как швейная машина!
— Ой, я не умею шить...
— Ага. По вам видно.
— Доктор Хейгель долгое время был вашим начальником. Вы вступали с ним в интимную связь?
— Что?! — ошалела Ласточка. — Вы с ума сошли! Он был примерным семьянином...
— Значит, он отверг ваши притязания?
— Да какие ещё притязания?! Я замужем!
— И вы не стыдитесь своего распутного поведения?
— Да что вы несёте, у меня двое детей!
— И вы считаете, такой пример им полезен?
— Какой пример?!
— Вашей порочной связи с доктором Хейгелем, конечно!
И тут, непонятно почему именно теперь, нервы сдали. Всё навалилось разом – бесполезная вылазка, плен, изнасилование, угроза смертельной пандемии, слёзы замученной Моники, возвращение Самуила, внезапное отчуждение Владимира, жуткая лаборатория в приюте, да в довершение ко всему ещё идиотская красная шевелюра, по которой её теперь запомнит весь Мегаполис. Последней каплей стали журналисты, которые буквально разнесли её, будто сосредоточенным огнём зенитных орудий.
На глаза навернулись слёзы, тело забила адреналиновая дрожь, а руки стиснулись в кулаки.
— Ах, так! — взбесилась Ласточка. — Это у вас, видимо, порочная связь с начальством, а валите на меня! И что говорит ваш исповедник?
— Ты чего! — побледнела Эллисон. Она ухватила Октябрину за ворот халата и попыталась оттащить, да куда там.
— Какой исповедник? — даже удивилась репортёрша, которая стояла ближе всех, и потому первой попала под раздачу.
— Ну, с которым у вас порочная связь.
— Ты с ума сошла! — Эллисон отчаянно тащила упирающуюся Ласточку назад. — Прекрати!
— Что здесь происходит? — суровым, достойным Салтычихи тоном поинтересовалась Мэдди, буквально с ноги заваливаясь в конференц-зал. За ней, как стрелок за защитным экраном пулемёта, следовала Элеонора, точно так же готовая к труду и обороне. На самом деле Мэдди хотелось просто вышвырнуть всю эту братию в форточку с десятого этажа, как нежеланных котят, но за такое побоище её точно за решётку посадят, и речь не о пугалках. Ох уж эти мешки с костями, вздохнула бы она, если бы не была такой в прошлом.
Поскольку орать Джульетта умела на уровне громкости примерно «полтора Дэннера и четверть бухой Элеоноры», её голос прогремел так, что гвалт будто выключили, и все взгляды обратились к вошедшим.
— Мэдди! — обрадовалась Ласточка, после чего журналисты, опомнившись, налетели на новеньких, как стайка пираний, углядевших задницу упитанной купальщицы. Пираньи облепили Мэдди, и только что зубами не щёлкали на радостях.
— Доктор... как вас...
— Вы пособник Хейгеля?
— Почему вас не арестовали вместе с ним?
— В Парадайзе много ещё пленников?
В зал влетел встрёпанный Дэннер, который, судя по его виду, бегом пролетел по лестнице все пять этажей из интенсивной терапии в административку.
— Сюда! — он помахал рукой, и Эллисон, ухватив Ласточку за руку, вместе с ней протолкалась к выходу. — Мэдди, буду через минуту.
Они пробкой вылетели в коридор.
— Значит, так. Эллисон, приведи себя в порядок, у тебя на рубашке пятна.
— Где?! — не на шутку перепугалась Эллисон. — И они попали на фотографии?! Катастрофа!
— Не попали, — поспешил успокоить Владимир. — Кстати, я не говорил, что у нас тут есть бассейн с сауной? Ступай, сними стресс.
— Ага, — Ласточка шмыгнула носом и стащила браслет с трясущейся руки. — Вот тебе корпоративный пропуск.
— Люблю тебя, крошка! — просияла Эллисон, чмокнула Октябрину в щёку и умчалась. Владимир проводил её взглядом.
— Надо же, сколько энергии... ну, ты как?
Ласточка замерла, потом судорожно выдохнула, уткнулась ему в плечо и разревелась.
— Ну, вот... — Дэннер обнял Ласточку и прижал к себе. Его ладонь легла на её голову, совсем родным, оберегающим жестом. Вблизи Владимир оказался надёжным и тёплым. Ласточка с удивлением отметила, что чужие прикосновения больше не провоцируют судороги. Или же всё дело в том, что это – отнюдь не чужое. И вспомнилось, как в детстве она прижималась вот точно так же к отцу, такому родному, сильному, тёплому, готовому ото всего на свете уберечь и защитить. Она спрятала лицо у Дэннера на плече, вдыхая запах сандала и полыни.
— Ты прости, что бросил. Я не хотел.
— Ничего ты и не бросил... ты же был с Сэд. И правильно, нельзя её было им оставлять. Ой!.. — Ласточка отстранилась. — Там же Мэдди!..
— Спокойно. Во-первых, она с Элеонорой. А во-вторых, они этих эгоистичных карьеристов запросто в щепки разнесут. Наше дело – пока они отвлекают репортёров, вызволить Спичку и твоих сотрудников. Так что, — Владимир, улыбнувшись, протянул ей платок, — вытри нос и вперёд, к новым свершениям. Катчинский скоро на стенку полезет взаперти, нельзя так над человеком издеваться.
— Точно! — Ласточка машинально перехватила платок и сорвалась с места. — Побежали скорее!
Главврач встретил их в чрезвычайном волнении. Он даже подпрыгнул, как мячик.
— Наконец-то! — Очки таки слетели, но были ловко пойманы и водворены на нос. — Наш пациент уже заждался.
Наверное, Вадим должен был себя чувствовать примерно как первый человек на Луне... или что-нибудь вроде того. Но, когда он вышел, вид у него был спокойный, даже слишком.
— О, привет, — улыбнулся он как ни в чём не бывало. — Ну, можно, что ли?
— Нужно, — живо отозвалась Ласточка, радостно улыбаясь. Всё-таки, выход Вадима из палаты означал не только её личную победу, но и шанс на нормальную жизнь. Не только для него. Для всех пленников бункера.
— А где третья? — нахмурился Вадим, оглядевшись.
— У себя. Она устала и перенервничала, отдыхает, — ответил Владимир. О том, что Монику довели журналисты, и могли бы довести вторично, он благоразумно умолчал. — Но ты можешь её навестить.
— У себя?.. В смысле, мы поедем в город?
— Рано ещё в город. У себя – это недалеко, несколькими этажами ниже, — пояснила Октябрина.
— Понятнее не стало. Она у вас, что, в больнице живёт?
Ласточка вздохнула.
— Мы все в ней живём последнее время... больше негде.
— Ну, тогда пойдём, навестим вашу подругу, — сказал Вадим. — Надеюсь, я ей не помешаю?
— Ты вряд ли, — улыбнулся Владимир.
— Поздравляю, — сказал главврач. — Как вы себя чувствуете?
— Воздух у вас другой. Озоном пахнет. У нас пахнет бензином, от электрогенераторов, сыростью и плесенью из воздухоочистительных систем. А у вас озоном, как у меня на Родине. Там грозы часто бывают...
— А у нас грозы часто сухие, — сказала Октябрина. — И пылевые бури. Вообще, здесь умеренно-континентальный климат, но из-за обилия промышленных предприятий очень экология нарушена. А озон – это от турбинных двигателей. У нас много транспорта на антигравитационных подушках.
— А у нас тоже бензин, только от автомобилей, — вздохнул Дэннер, который всё сильнее тосковал по дому с каждым днём. Его рука случайно задела руку Октябрины, и он сам не заметил, как их пальцы переплелись. А Вадим, напротив, заметил, и улыбнулся.
— Ну, пошли уже, а то торчим посреди дороги.

— Доктор Мэддисон Сэвидж, — гордо представилась Моргана. Она уже воображала себе рожи редакторов, когда они осознают, что этот человек, как биологическая форма жизни, умер лет семьдесят назад, хоть и был доктором. Правда, не медицины, а химии. Сойдёт за сотрудника лаборатории научного корпуса, впрочем.
— Я химик, а не наркоторговец, — ответила она на второй вопрос. Ей-то бессмысленно было бояться провокаций. — А что до пленников... Господа, присаживайтесь!
Прямо на ходу возникла идея, как задержать эту стайку пираний ещё на какое-то время: в голове у Мэдди были тонны материалов о её научных изысканиях, забытых и отвергнутых людьми сразу после того, как биологическая форма доктора Сэвидж канула в небытие. А материала там было, кг-хм, на парочку сенсаций.
— У меня, как у увлечённого работника научной команды, всегда были наработки, о которых не знало руководство. Хейгеля интересовали совсем другие вещи, но теперь, когда он арестован, я могу во всеуслышание рассказать о своих исследованиях.
Вещи там были довольно интересные, пусть и на уровне проектов. Она, например, в своё время занималась созданием «лекарства от зависимости» – своеобразного препарата, отбивающего у человека всякое желание продолжать свою вредную привычку, будь то никотин, соли, кислоты или любая другая гадость. Работало это и в отношении зависимости от лекарств, возникшей в результате какой-нибудь длительной терапии. Словом, если глянуть в закрома к доктору Сэвидж, можно было найти очень многое. И не всегда безопасное.
Журналистка, «имеющая связь с исповедником», прямо-таки расцвела. В лицо Мэдди ткнулся микрофон, защёлкали затворы камер. Цифровые же камеры не щёлкали, но сканировались, и воспринимались как белый шум. Очень шумный белый шум, надо сказать.
Все взгляды устремились на Мэдди, впрочем, Элеонора не спешила уходить, и сидела рядом в качестве подстраховки, готовая, в случае чего, перехватить инициативу.
— Что сподвигло вас работать на Хейгеля?
— Личная привязанность?
— Схожесть идеологии?
— Деньги?
— Научные интересы?
Вот умора-то будет, когда эти черти поймут, что снимали на камеру не живого человека! Мэдди едва-едва сдерживала на лице довольную улыбку и старалась вести себя максимально официально и сдержанно, а располагала к себе и привлекала внимание способом из одной бородатой телепередачи прошлых лет – улыбалась глазами.
— Пожалуй, научные интересы. Мне было позволено заниматься тем, чем я люблю – наукой, и я ещё и получала за это хорошие деньги. Его идеология же была мне неизвестна, я не лезу в личные дела моего начальства. А наука всегда требует денег, иногда несоизмеримо больших. Это неизбежно, но это именно то, что ведёт нас к открытиям.
— Недавно был громкий скандал с арестом доктора Хейгеля, его сына и ещё нескольких человек. Их обвиняют в противоправных действиях, в частности, торговлей детскими органами и антигуманными экспериментами над людьми. Что вы можете сказать по данному вопросу?
— Почему вы избежали возмездия?
— Почему ваша коллега молчит?
— А чего с вами, идиотами, разговаривать, — выдала Элеонора, попыхивая трубкой.
— Ничего, потому что я с этими вопросами не сталкивалась. По этой же причине меня не арестовали.
Мэдди понимала, что ломать тут комедию и нещадно врать не стоит, но и рассказывать репортёрам о человеке-невидимке, целом рассаднике инфекций в метро и о бункере, о котором давеча ей поведала Элеонора, ну совсем не хотелось. Эти же люди не поверят её словам, вывернут наизнанку и переиначат, начнут режиссёрские расследования, запустят ток-шоу и будут пугать обывателя. А тем временем вчерашняя новость о драке двух экстендов была куда страшнее: те разнесли к чёрту почти весь парк, кто-то из людей, находившихся на месте преступления, серьёзно пострадал, простые жители очень напуганы. А эти мышей в клинике ловят...
— Как вы охарактеризуете отношения доктора Хейгеля и доктора Зингер? — не унималась любительница адюльтеров.
— Вам удалось избежать ареста, вы продолжаете работу без непосредственной связи с руководством?
— Нет, это просто невозможно! — Элеоноре, наконец, надоело пускать колечки. — От вас в ушах звенит!
— А это кто? — на чистом глазу скосила под дуру доктор Сэвидж. — Я знаю только про главврача больницы доктора Хейгеля и про то, что он арестован. А работа не должна стоять, люди, нуждающиеся в наших разработках, не виноваты в злодеяниях Хейгеля.
— Это любовница доктора Хейгеля.
— Нет, это временный главврач!
— И при этом любовница доктора Хейгеля!
— А какие у вас разработки?
— Говорят, вы работаете над лечением ВИЧ-инфекции?
— И как, успешно?
— Ну, не знаю, вшей, вот, никак не разгоним, — ввернула Элеонора.
Поскольку далее Мэдди с Элеонорой, сменив тактику, принялись увлечённо бомбардировать журналистов научной терминологией, пыл у них несколько поубавился. Они всё ещё пытались раскопать хоть сколь-нибудь грязное бельё, но сбить респондентов с проторённой речевой дорожки никак не получалось: сказывался многолетний опыт.
— Наши зрители хотят знать, — вылез молодой человек откуда-то с задних рядов, — как лично вы относитесь к деятельности доктора Хейгеля? В моральном плане. Вам не претит сотрудничать с преступником?
— По работе я не пересекалась с Хейгелем, — сурово отрезала доктор Сэвидж. — От него мне только приходили визы на проекты. Я не знала, чем он занимается. А теперь он и вовсе мне больше не начальник.
В своих словах Мэдди старалась держать непоколебимый нейтралитет. Правда, тем самым она только побуждала репортёров отправиться вылавливать по клинике кого-то ещё, когда им окончательно надоест эта трепотня. Но портить репутацию клиники ещё больше неосторожными речами она и вовсе не хотела, а уж какой скандал будет, когда выяснится, что в Парадайзе никогда не числилось доктора Сэвидж... А так, скорее всего, отснятый материал даже в сеть не попадёт – скучный, ни грамма сенсации.
Однако вскоре и журналисты потихоньку вымотались. Если у Мэдди был вместо сердца пламенный мотор, а боевой дух Элеоноры поддерживал вискарь, то оппоненты подобной роскоши не имели, и как-то тихо и незаметно помещение пустело. Самой стойкой оказалась любительница адюльтеров, которую, помимо священнослужителя, успели обвинить в порочных связях со всеми шишками Города за компанию. Когда и она ретировалась, кривясь и глядя сверху вниз наискосок, а за ней, припадая на подвёрнутую ногу, убежал оператор, дверь захлопнулась, и конференц-зал, наконец, погрузился в блаженную тишину.
Как только переговорка опустела, Мэдди прямо там, где стояла, рухнула навзничь, уставившись пустым взглядом в потолок.
— Ох, сука... Хоть у меня и стальная задница, я всё равно вымоталась хуже некуда. Ты как там? — она быстренько повернулась на Элеонору. — Живая? А то нам ещё работать. Кабы не эти дармоеды, то уже, наверное, вдвоём бы вискарь хлестали... Ой, что-то я распоясалась. Вот, с кем поведёшься!..
Дальше продолжать Мэддисон не стала и просто с кряхтением поднялась на ноги, чтобы отряхнуться и бодро зашагать в подвал. Удовлетворённо оглядев пустую переговорную, Мэдди упёрла руки в бока и даже присвистнула.
— Не, ты посмотри, какое стадо мы с тобой уработали. Нам за вредность молоко вообще давать надо... Где там командир? Я на него жалобу напишу!
Мэддисон заливисто расхохоталась и махнула рукой на свои слова, мол я шучу, ведь в действительности молоко на вредной работе уже как лет сто не выдают, да и ни к чему весь этот дурдом.
— А то. — Не смутившись напоминанием о работе, Элеонора извлекла из-за пазухи бутылку вискаря. — Они не знали, с кем связались!
С этими мудрыми словами она открутила пробку и сделала хороший глоток. Потом протянула бутылку Мэдди:
— Будешь? Если хочешь, настрой на трезвость, не опьянеешь.
— Да в жопу тогда, — Мэдди схватила бутылку и как следует хлебнула с горла. — Вообще, конечно, я и минеральной водичкой упороться могу при желании, что уж там вискарь... Но смысл пить, если не собираешься напиваться? А я как раз очень собираюсь, лет семьдесят этого момента ждала... Некоторые столько даже не живут.
Подытожив свою тираду крайне мрачной и печальной мыслью, Мэддисон сделала ещё один хороший глоток, сморщилась и занюхала рукавом халата, провонявшим нафталином и непередаваемой смесью продуктов фармацевтики.
— О, вот это по-нашему, — одобрила Элеонора, вертя в руках сигарету, очевидно, мечтая её закурить. — Нам теперь медаль полагается. — Она засмеялась.
— Не, не медаль, — покачала головой Мэдди с амплитудой и выразительностью алкаша Васяна. — Орден!
Она хотела было сказать что-то ещё, воинственно занеся бутылку коньяка над столом, как Олимпийский факел, как вдруг раздался писк коммуникатора – Мэдди решила поменьше выдавать свою стальную сущность и перешла на внешнее устройство связи.
— На проводе.
— Ты свободна? — раздался на том конце линии подавленный голос Моники. — Сможешь прийти?
— Конечно, рыба моя, только... — Мэдди коротко глянула на Элеонору, — только вот дельце доделаю одно. Жди.
Уточнять, что этим самым дельцем было допить бурбон, Мэддисон решила не уточнять, а поскорее хлебнула на посошок и заявила тоном замученной мамашки:
— Ладно, полетела я.