Так не бывает Часть 34

XXXIV

Оля домывала грязную посуду, что ждала ее с утра. Работала она легко и скоро, как не работала уже давно, даже песенка слетала с ее губ. Сегодняшнее утро, что-то изменило в ее жизни. Откуда-то появилась надежда, что все образуется, что первый шаг ею сделан, а за ним обязательно последует второй. Нет, она больше не будет ждать чего-то, страдая, она будет действовать.
Ее внимание привлек шум, раздавшийся в зале. Ей показалось, что упал стул, потом раздался возглас:
- Лена!!? – и все стихло.
Подчиняясь внутреннему порыву, она вытерла руки и прошла в зал.
В центре зала, рядом с опрокинутым стулом стоял высокий широкоплечий мужчина, удивительно моложаво выглядевший, только совершенно седые волосы говорили о его возрасте и о том, что, по-видимому, жизнь его не баловала. Его взгляд, да и весь он был устремлен к Олиному портрету, висящему на стене.
- Лена, - уже тише повторил он.
Горячая волна от сердца обдала Олю.
- Папа? – тихо, сама, не веря себе, произнесла она.
Как ни тихо это было сказано, но мужчина услышал ее. Он повернулся, нехотя отрывая взгляд от портрета, и стал всматриваться в Олино лицо. Девушка сдернула косынку с головы. Копна золотых волос упала на ее плечи.
Да, это был отец, она узнала его. Он мало изменился. Такой же загорелый, сильный, только весь седой, да и глаза в лучиках морщинок, усталые, какие-то опустошенные глаза смотрели на нее, пытаясь узнать. В глазах отца на всех фотографиях, что хранились в домашнем альбоме, лучился смех, а сейчас девушка увидела в его глазах боль, она физически ощутила эту боль и поняла, что она разрывает ему сердце.
- Дочка? – тихо спросил он, и рука его потянулась к сердцу.
- Папа, это я, Оля, - воскликнула она и шагнула, распахнув руки, к нему.
Ей хотелось защитить его от этой боли, взять ее на себя. Неуверенность, сменилась радостью, и он уже обнимал, плачущую на его груди, девушку, неумело гладя ее по голове.
- Вылитая мать, вылитая, - приговаривал он.
- Сердце не болит? – поднимая голову, спросила Оля.
Отец вытер ладонью ее заплаканное лицо и улыбнулся.
- Отпустило. И в этом ты вся в мать. Она всегда чувствовала мою боль и неприятности, и говорить ей ничего не нужно было, сама каким-то шестым чувством узнавала. Портрет твой или материнский? Я как увидел, так и обмер весь. Лена так и смотрит мне в душу, как только она и умела, - он вопросительно посмотрел на дочь.
- Мой портрет, папа.
- А где мама? Я могу ее увидеть? Может, она и видеть меня не хочет, не простила, может, меня? – он виновато и умоляюще смотрел на дочь, так и стоящую рядом с ним и смотрящую ему в лицо материнскими глазами.
- Давай сядем, папа. Нам поговорить нужно.
- Вот и ладненько, и поговорите. У меня в закуточке, - вмешалась Эмма Петровна, вытирая глаза платочком. – Покорми отца, Оля, обязательно покорми.
Только тут Оля   увидела, что зал кафе полон людьми и все, абсолютно все, заворожено смотрят на них. И посетители, и Вася, переминающиеся с ноги на ногу рядом с ними, и Петя, и тетя Лиза с тетей Катей, все, бросив свою работу, стояли и смотрели на них.
Девушка смутилась под этими взглядами. Женщины вытирали платками глаза, мужчины покашливали и все добро улыбались, все были рады этой неожиданной встречи отца с дочерью. Все понимали, что жизнь с ее непредсказуемостью когда-то разбросала их по разным дорогам, а сегодня милостиво свела эти дороги воедино в этом кафе, у этого портрета.
- Пойдемте, я вас проведу, а вы работайте, работайте, нечего смотреть, не театр ведь, а жизнь, - Эмма Петровна решительно взяла отца с дочерью под руки и увела из зала в подсобку.
Вот и стол накрыт в крохотном закутке заведующей, и рюмка коньяка, налитая Петром, стоит перед Олиным отцом, а он не ест, не пьет, все смотрит и смотрит на нее грустными, добрыми и любящими глазами.
Да, да, любящими, это она сразу почувствовала. Отец любит ее, и от этого ей стало тепло и спокойно. Девушка встрепенулась.
« Как же ему сказать, что мамы нет», - она почувствовала, что это будет ударом для него, - «сначала нужно накормить, а остальное потом», - Оля   вспомнила мудрые наставления Наталии Григорьевны.
- Папа, ты поешь, а потом поговорим. Я тебе все-все расскажу, как жили без тебя, а ты мне расскажешь о себе, хорошо?
- Хорошо, дочка, хорошо. Я действительно проголодался. Вася, друг мой, мы с ним на бардовском фестивале познакомились и много лет дружим, и привел меня сюда поесть, да вот увидел я портрет, и все перевернулось в душе.
- Ты ешь, папа, ешь. У нас вкусно готовят, все разговоры потом.
Оля сидела, пила крепкий кофе и смотрела на отца, который ел напротив нее.
«Как в жизни все устроено?» – подумала она. – «Еще сегодня утром она не могла и мечтать о том, что будет вот так сидеть напротив отца, даже, то что, наконец, решится пойти к Игорю, она не могла предположить. И вот все случилось. В кармашке у сердца лежал адрес, где ее любимый сейчас жил, а напротив сидит отец, которого она безрезультатно искала много месяцев».
- Спасибо, -  поблагодарила Оля судьбу ли, Бога ли, она не задумывалась над этим. Просто в ее душе жила благодарность, и она высказала ее.
- Что ты сказала, дочка, я не расслышал? – отец, наконец, отставил тарелку.
- Это я сама себе, - улыбнулась девушка, пододвигая отцу чашку кофе и тарелочку с пирожным. – Попробуй наши пирожные.
- Спасибо, дочка, я сыт. Кофе выпью, а есть, больше ничего не могу. Над столом нависла физически ощутимая тишина, они молчали и раньше, пока отец ел, но тогда тишина не давила, а сейчас явно ощущалось, что каждый не знал с чего начать разговор.
- Что ты дочка знаешь о нашем разводе? Рассказывала ли тебе мама обо мне? – наконец, решился отец.
- Я все, все о вас знаю. Мне мама все рассказала и о том, как вы познакомились, и почему ты ушел. Как ты жил папа?
- Так и жил. Много ездил, с геологами работал, нефтяником был. Песни писал, стихи. Окончил музыкальное училище в Нижневартовске, вечернее отделение. Сейчас живу в Иркутске, преподаю детям игру на баяне в музыкальной школе. Ты не думай дочка, что я вас не искал. Правда, первые два года не писал, а потом одумался, понял, что не прав. Да видно поздно было. Письма все возвращались с пометкой "адресат выбыл". Решил я, что может, мама ваша вышла замуж. Думал, зачем буду мешать счастью ее. Замечательная она женщина. Были у меня подруги после нее, скрывать не буду, но такой не встретил. Одна была любовь настоящая в жизни моей, да вот, вольной жизни захотелось. Так и потерял я и любовь, и счастье, - Отец сидел, опустив голову, машинально чертя какие-то узоры на столе ручкой ножа.
- Как она? Счастлива? – Он поднял голову и посмотрел Оле прямо в глаза.
- Папа, у меня будет долгий рассказ, - сказала она, беря отца за руку.
И она рассказала, как появилась Светочка, как мама поменяла жилье, строго наказав не говорить их новый адрес, как трудно и вместе с тем весело и дружно они жили. Как мама заболела. Потом Оля   рассказала отцу о последнем их с мамой разговоре и о том, что мама простила его и о том, что ждала все эти годы, не признаваясь себе в этом, и о том, как она умерла, простив всех.
Рассказывая, девушка смотрела в окно, так ей было легче. Трудно было смотреть в эти живущие надеждой глаза отца, трудно было наблюдать, как надежда покидала их, и как опять вернулась боль. Звуки сдерживаемых рыданий, заставили ее повернуться. Сильный, седой мужчина плакал, уткнувшись в свои руки. Он пытался сдержаться, но горе было так велико, что ему это не удавалось.
- Папочка, папочка, прости, - воскликнула Оля, обошла стол и склонилась к нему.
- Ничего, ничего дочка, это ты прости меня. Так видно суждено, а с этим ничего поделать нельзя. – Отец выпрямился, вытер платком глаза. Он как-то сразу постарел, лицо осунулось, плечи сгорбились.
- Видишь ли, дочка, последний месяц, мама твоя все снилась мне. Во сне она была молодая, красивая, точно, такая как ты сейчас. Она мене улыбалась и все звала в Ленинград, все звала, говорила, что нужен я очень. Вот я и собрался. Надеялся, что встречу ее здесь, найду обязательно, - он тяжело вздохнул, - да видно не судьба. Да, вот тебя встретил, Свету увижу. Могу попросить у вас прощение. Виноват я перед вами сильно. - Он смотрел на Олю, и менялся на глазах. Только что опустошенный, незнающий, зачем жить человек, сгорбленный, седой, почти старик, превратился в уверенного в себе, своих силах мужчину.
- Буду помогать вам, дочка, обязательно, захотите этого или нет, обязательно буду, - решительная складка легла около его рта.
- Папа, ты оставайся с нами, я думаю, этого бы мама хотела, – вдруг неожиданно для себя предложила Оля.
- Эх, Олюшка, колокольчик ты мой, иди ко мне, - вдруг позвал ее он. Слова всколыхнули детскую память, и Оля вспомнила, что так отец звал ее к себе, приходя с работы, брал на руки и кружил, кружил высоко у самого потолка. Они долго стояли, обнявшись, у стола в маленьком директорском закутке подсобки уютного кафе на Литейном проспекте и ощущали удивительное единство, будто и не было разлуки, будто не было долгих лет, что прожили они врозь.