Разговор в палате и дивный новый мир

Когда от Моники ушла медсестра, в качестве прощального подарка подвинув поближе тарелку с обедом, та уже приготовилась к продолжению прозябания в палате, но зато безо всяких назойливых папарацци, вспышек фотокамер и громких голосов. Она панически боялась быть центром внимания, чуть не падала в обморок при щелчке затвора, а микрофон вызывал неизменные ассоциации с электрическим стулом. И хоть никаких жутких эпизодов с участием людей с бейджами «PRESS» в её жизни не было, в ход шла больная фантазия. Человеку социофобному, изолированному, отчаянно скрывающему личность немудрено было испугаться камеры. Как хорошо, что почти никто не знает: что записанная в больничной карте обычная девушка Моника Кеннет двадцати четырёх полных лет и легендарный взломщик Сэд – одна и та же личность.
Олег тоже явно радовался тишине. Он привычно устроился за столом с карандашами – с недавних пор ему запретили краски. С тех самых, как с его вещами не сладил хлорный пятновыводитель, и теперь малыш щеголял пятнами по всей одежде.
Моника даже не удивилась, что в итоге про неё забыли. Сначала хотели привести, как героя, мол, её вклад в спасение людей такой масштабный и важный, а теперь оставили в палате, потому что с ней банально неудобно. Да она, в принципе, всё равно такая маленькая и незаметная, как мышка, что её немудрено упустить из виду. Ну, пусть так и будет. Всё равно пока у неё одна судьба – медленно угасать в тихом углу в ожидании милости сильных мира сего, вроде Владимира.
— Что рисуешь? — тихонько поинтересовалась Моника, чтобы не нарушать возникшую атмосферу покоя и умиротворения. Ей хотелось немного переключиться, перестать думать о плохом.
Олег сдул чёлку с носа.
— Наш будущий дом. Вот, — он развернул альбом так, чтобы Монике было видно. — Вот здесь твоя комната, тут мамина, а тут Фрейи, а то она всегда отдельную комнату хотела. Вот здесь будет жить Локи, а тут Дэннер...
На самом-то деле, Моника тут не жила, как выразился Дэннер, а лежала. Отпустить её домой можно было бы только при наличии родственников, а лечащий врач навещал бы пациентку при этом дважды в неделю, но ввиду отсутствия близких, приходилось оказывать помощь в стационаре. К тому же, не просто так её запихали в интенсивную.
Моника печально улыбнулась рисунку мальчика, будто он иллюстрировал все её разбитые мечты: основной и самой важной мечтой у Моны был уютный дом и любящая семья.
— Даже Локи отдельную комнату получил... А ты сам? Тоже небось отдельную хочешь? — участливо спросила она после паузы. Хотя отвечать на этот вопрос было не обязательно. — А почему же мама и Владимир у тебя в разных комнатах? — резонно добавила она чуть позже, но потом осознала, что мальчишка может ещё просто не знать специфику родительских отношений, а семья у него была, прямо скажем, не слишком образцовая.
Малыш честно задумался.
— Ой... а правда. Всё равно папа в своей комнате живёт. Слушай, — он, поразмыслив, перебрался к Монике на кровать и шёпотом спросил на ухо, так, словно бы их подслушивали: — Тебе не кажется, что папа, он... ну, он не папа? Вроде бы он, а вроде бы, как будто и не он вовсе... Я не вижу, понимаешь? Первый раз такое, что не вижу! Как же так?..
— Не знаю, — таким же шёпотом призналась ему Мона. Она помнила про коконы, но рассказывать мальчишке такие страсти она не хотела. — Я вижу, так что ничего не могу тебе сказать. Причём вижу впервые, и даже, так сказать, динамику оценить не могу, — она хихикнула, продолжая печально улыбаться. — Но не переживай, мы эту проблему обязательно решим, только попозже чуток. Слушай... А можно мне? — вдруг спросила она, указывая тонким пальцем с красным пятном от клипсы пульсоксиметра на альбом и карандаши. Ей отчего-то вдруг захотелось поребячиться и добавить на этот рисунок некоторые детали, но потом она вдруг опустила руку, отвернулась и сказала мрачно:
— Хотя нет, забудь. Я же взрослая, — и горько усмехнулась своим же собственным мыслям и словам.
Но альбом уже шлёпнулся на колени.
— А что, — удивился Олег, — взрослым разве нельзя рисовать? Дэннер рисует, я видел.
— Убедил, — улыбнулась Моника и кое-как поднялась на подушке повыше. — Знаю, тоже видела.
Однако от своей первоначальной идеи дополнить рисунок Олега Мона отказалась, она перевернула страницу и начала рисовать своё. Сначала это были какие-то странные витиеватые линии, превратившиеся в сложную причёску, из-под тяжёлых локонов которой появилось лицо. Не милое, но и не злобное, вполне средненькое, симпатичное, с круглыми щёчками и чем-то подозрительное похожее на Октябрину. Сверху на тяжёлые кудри плюхнулась императорская корона, дальше изящный силуэт обрамило многослойное роскошное платье с кружевом и жемчугами. Королева горделиво и немного строго смотрела куда-то в сторону, придерживая при этом упёртой в бок рукой веер вместе с подолом платья. Вторая рука удерживала край прозрачной накидки, спускающейся на пол вместе с длинным шлейфом.
Вот такие вот образы очень легко рождались в фантазии Моники, она любила рисовать персонажей в подобном ключе – с несколько гипертрофированными чертами, напоминающими мультяшную рисовку. Через них она выражала часть своих эмоций, переносила на бумагу мысли, роящиеся в голове... Да только что значила эта королева с недовольным лицом? Гордость? Злость? Недовольство? Или вообще ничего?
Олег, сидя рядом, наблюдал за процессом.
— Красивая королева, — сказал он. — На маму похожа. Вот, если бы я умел так рисовать... — Он тихонько вздохнул и обхватил руками коленки. — Но я не умею. Жалко.
— Я несколько лет просидела в полном одиночестве в пустой квартире, — усмехнулась Моника, параллельно пририсовывая рядом с королевой ещё и короля, но он выходил как-то криво. — И за это время я научилась, потому что больше делать мне было нечего. Поверь, если тебя запереть одного и запретить общаться со всеми, ты ядерный реактор спроектируешь в этой бесконечной тоске. Да и вообще... Всё впереди у тебя, научишься ещё, если захочешь. Не буду врать, что нужно очень сильно хотеть, нужно будет очень много работать, повторять раз за разом, пока не получится. Дело это непростое, но старания будут стоить того. Сможешь создавать что и кого угодно. Вот за что реально обидно, так это за то, что в жизни всё равно, сколько не пытайся, вот так легко ничего не получается. Особенно, когда ты наполовину парализован...
— Ничего, ты поправишься, — серьёзно сказал Олег, с такой железобетонной уверенностью, что удивительно, откуда она, вообще, взялась. — А я и сидел. Мама много работала, дружить мне было не с кем, вот я и сидел один. — Он вздохнул. — Зато я научился представлять. Можно стать кем угодно, если хорошенько представить. Например, что ты капитан корабля, и рядом твоя команда, и всякие такие приключения... когда представляешь – легче. Только в реальный мир потом возвращаться грустно.
— Я тоже этим спасалась, — печально вздохнула Мона, добавляя к этому чудному семейному портрету вредную принцессу со съехавшей с растрёпанной причёски короной и младшего царского отпрыска в расшитых золотом ползунках. — Я обратно вообще никогда не хотела. Меня даже работа не всегда возвращала, там же я тоже была не самой собой, другим человеком, с другим именем и историей. Совсем другим. Играть роль сильного забавно, особенно когда понимаешь, что люди боятся тебя, совершенно не задумываясь: тебя можно раздавить, как жалкого клопа...
Моника вовремя поняла, что разговор пошёл уже совсем не детский, осеклась и с вымученной улыбкой постаралась сменить тему:
— А что тебе нарисовать? Предложи, я попробую. Так даже интереснее.
— Я знаю. Хуже, когда ты никого не собираешься обижать, а тебя всё равно все боятся... Можешь нарисовать себя? И как мы идём в поход. Мне можно мой школьный рюкзак для похода, мы в него положим еду, и спички, чтобы развести костёр. Спички можно в кармашек.
— Хорошо...
Если с Олегом было довольно легко – Мона почти тут же изобразила его, довольного и с рюкзаком, из которого торчал длинный походный фонарь, то вот с самой собой ей было сложнее. Помимо устойчиво сформировавшихся комплексов на тему внешности, ей трудно было поставить себя на ноги – она ведь не знала, как будет выглядеть, если выпрямится во весь рост. Поэтому решила импровизировать: прикрыла ненавистный высокий лоб чёлкой, как и в жизни, одела примерно так же, как и всегда, на плечо повесила огромный туристический рюкзак, набитый, очевидно, всяким нужным инвентарём. Длинные волосы собрала в низкий хвост, запросто убранный за спину, а на нос нахлобучила очки с толстенными линзами. Между ней и Олегом ещё появился Локи, задорно размахивающий хвостом – как было не взять в поход этого хорошего мальчика?
Олегу так понравился рисунок, что он радостно захлопал в ладоши.
— А куда мы пойдём? Надо, где деревья... где у нас деревья, не знаешь?
— Деревья... — Мона будто пережевала это слово, попробовала его на вкус, а затем добавила на лист целую чащу леса из необъятных в стволе деревьев с густой кроной. Под ногами у путников появилась трава, листики, цветочки и тропинка с камушками, как в мультиках.
— Здесь? Не знаю... — тяжко вздохнула Моника, откладывая карандаш и опуская уставшую руку на одеяло. — Я не выходила из дома. Да и всё равно пока не могу пройти и пары шагов, так что эта информация мне всё равно без надобности. Но вроде бы где-то за пределами города вроде бы есть лес, который пока ещё не успели уничтожить.
Мона тяжело вздохнула и отпустила альбом с рисунком на колени. Ей вдруг стало невозможно паршиво, мерзко и плохо, захотелось себе голову снять с плеч, как самке богомола, и исчезнуть. Как она ни пыталась отвлекаться на что-то хорошее, как ни старалась переключиться, всё равно зацикливалась на плохом, грустила и сокрушалась. Наверное, с таким настроем ей счастливой никогда не стать.
Олег беспокойно завозился, уловив перемену настроения. И тут в дверь постучали. Потом в палату осторожно заглянул Спичка.
— Привет, — сказал он. — А я, вот, пришёл тебя навестить.
Моника удивлённо посмотрела на гостя, затем спустила очки на кончик носа, чтобы посмотреть на него поверх толстых линз.
— Привет, — ответила она довольно сдержанно, но визиту, разумеется, была рада. Сюрприз удался. — Приятно слышать.
Отчего-то Монике тут же захотелось спровадить Олега, будто чувствовала, что грядущий разговор не для детских ушей. В итоге удалось отправить его к матери, в качестве довода приведя, собственно, визит Спички: раз он пришёл, то мама наверняка уже освободилась.
С момента их первой встречи Мона довольно сильно переменилась. Если в подземелье она ещё скалилась и рычала, доказывая, что пока что жива, то теперь она совсем сникла и будто потухла, как перегоревшая лампочка. К тому же, в подвале Спичка видел боевую девицу в броне и с оружием, а тут перед ним была клишированная пациентка интенсивной, прикованная к постели слабостью и болезнью.
— Давненько ко мне с этими словами никто не приходил, — горько улыбнулась ему Сэд и жестом указала куда-то в область стоящей рядом табуретки заодно с краешком кровати. Так сказать, где больше нравится, туда и садись.
Вадим, оглядевшись, взял табуретку от стола. В его движениях ощущалась непривычная скованность, словно он случайно зашёл на выставку хрусталя, и теперь боится что-нибудь разбить ненароком.
— Ты чего это раскисла совсем?
— Я всю жизнь так кисну, — печально отозвалась Моника, прикрывая глаза. — Просто чем больше бед случается, тем мне хуже. Тут мои друзья друг за другом как по команде активно пытаются копыта отбросить, я их спасаю, а в итоге... Вот, что видишь.
А вид и правда был сомнительный: синяки от уколов и капельниц, весьма живописные тёмные круги под глазами, бледные растрескавшиеся губы и совсем уж нездоровая худоба. Постыдилась бы в таком виде перед мужчиной показываться! Но её никто не предупреждал о подобном визите.
— Ты-то как? Нравится хоть новый мир? — спросила наконец Моника, постаравшись сделать как можно более приветливое и дружелюбное лицо. — А то некоторые оставляют совсем нелестные отзывы, и я, в принципе, их понимаю.
— А я его не видел пока, мир этот. — Спичка сообразил сменить неудобную тему. — Все говорят, паршиво тут. А я, вот, скажу, что паршивей, чем у нас, точно не бывает. Так что, думаю, мне понравится.
— Несомненно, — улыбнулась ему Мона. Она искренне была согласна, что уж лучше жить в Городе, чем тухнуть в сыром подвале, со дня на день ожидая нападения каких-то жутких монстров. Брр.
 — Успеешь ещё увидеть, — добавила Моника после паузы. — Пока что, наверное, тут побудешь, как и все остальные, а как совсем окрепнешь, то уж на все четыре стороны сможешь идти. Чем, кстати, занимаешься? Я тут недавно выяснила, что во мне художник умер, — она посмеялась, указывая взглядом на лежащий на коленях альбом. — Вам же всем надо как-то зацепиться тут... У вас же в бункере у каждого свои обязанности и профессии были, верно?
— Верно. Я, вообще, электриком был. А так – чекистом. Ну, до перемещения во времени. Розмари биолог, но в бункере какая научная деятельность, она всё книжки делала... Так, если поспрашиваешь у наших, как там и чего. Только вряд ли наши знания вам пригодятся. Они или ещё бесполезны, или уже бесполезны. А у твоего друга работы не найдётся случайно? Я ж солдат, мне так проще будет.
— Вон как. От безысходности жизнью своей рисковать хочешь... Ну, меня он уже к себе принял, но я не солдат, я программист, да и, как видишь, вакансия моя занята лишь временно. А электрика хорошего сложно сейчас отыскать, — добавила Сэд без сарказма, уж кому, как не ей это знать. — Вообще лучше у него спроси, я сама, можно сказать, полжизни в таком же бункере просидела, так что и меня в какой-то степени пришлось социализировать и приспосабливать к окружающей среде. Только получилось не очень...
Мона вздохнула и мельком встретилась взглядом со Спичкой. Ещё в бункере она почувствовала, что между ними есть что-то общее, но заговорить об этом она не решалась – молодой здоровый мужчина, в буквальном смысле только начавший новую жизнь, и парализованная больная девица, которая уже заочно подписала со Смертью сепаратный мир на унизительных условиях. Зачем она ему?
— Не очень, — засмеялся Вадим. — Ты, как говорится, не подумай чего. А только я к такой жизни не стремился, да и все мы. Я родился во время войны, уже в начале катастрофы, уже в бункере. А затем… мира привычного не стало. Я-то рос, а он умирал. Мне, когда три года стукнуло, батя сунул мне ППШ, и говорит: стреляй. Даже когда меня отдачей в стенку ушатало. А он мне дал подзатыльник, и опять говорит: стреляй, коли жить охота. И я запомнил. А, чего уж теперь. Здесь, поди, другая жизнь, верно?
— Ну, немного, — Сэд даже не знала, как ей на этот вопрос отвечать. С одной стороны, стрельбы, убийств и всяких подлых дел хватало, но с другой убивать для выживания было не нужно. Тут можно было и другими делами неплохое состояние сколотить, правда, теперь Мона на своём собственном примере познавала, что значит фраза «счастье не купишь». Она не могла купить себе лекарство, которое вернуло бы её ногам полную чувствительность, потому что его просто нет, она не могла купить любовь и внимание Владимира, потому что такие вещи, а уж тем более у таких людей не покупаются, она не могла купить себе новую голову, не засорённую психотравмами из прошлого. Так что... В чём смысл этих денег? Только ходить и хвастаться ими.
— Вполне и мирным электриком проживёшь. Главное, раскрутиться и клиентскую базу наработать, но это дело наживное. Могу помочь, если в ближайшее время совсем не слягу.
— А что с тобой? — осторожно уточнил Вадим. — Я в таких вещах не разбираюсь, я не врач. Но, может, могу чем помочь? Если не по здоровью, то так, просто. Ты обращайся, если надо чего. У меня жена болела сильно. Иногда так накрывало, что встать не могла, я чуток наловчился.
— Ну, у меня примерно такая же ситуация, — довольно честно для себя призналась Моника. — Только я встать в принципе не могу. Я парализована уже очень давно, а помимо этого мне ещё очень повезло с неизлечимым аутоиммунным заболеванием. Сейчас приступы стали реже, и мне легче их переносить, но это, как мне кажется, ненадолго...
Моника сняла очки и провела ладонью по лицу, словно снимая невидимую паутинку. Врать ей было глупо, да и не хотелось совсем, наоборот, человек пусть лучше сразу знает, с кем и с чем имеет дело, чтобы потом вопросов не возникло. Хотя... Какие уж тут вопросы, и без того всё понятно. У Сэд вообще на лице написано, что она чахнет, увядает, и эта странная, безответная любовь к Владимиру только ещё больше её истощает, треплет нервы и выводит из себя. Так нельзя жить, но сердцу не прикажешь, да и какая уж тут жизнь...
— Хреново, — констатировал Спичка. — Сочувствую. Ты, вроде, что-то такое говорила тогда, просто я не запомнил.
Вошёл главврач, тревожно оглядел Катчинского, а за ним и Монику.
— Вам лучше? Мне показалось, вы были обеспокоены. А вы как себя чувствуете?
— Лучше, чем в четырёх стенах.
— Голова не кружится?
— А это важно, разве?
— Чрезвычайно.
— Ну, кружится, а что?
— Спасибо, — мрачно выговорила Сэд, прикрывая глаза. На главврача она будто никак не отреагировала, но потом в качестве ответа слабо кивнула. Вид белого халата уже пугал бедную Мону, как малое дитя, она очень хотела, чтобы её оставили в полном покое или наедине с друзьями, но понимала, что не получится: больная насквозь и слабая пациентка должна быть под постоянным наблюдением. Сейчас, конечно, она была стабильна после уколов и отдыха, но вдруг вернётся стенокардия. В двадцать четыре года страдать от «грудной жабы» как-то уже слишком грустно. Конечно, на фоне постоянных лихорадок, малоподвижной жизни без физических нагрузок и плохом питании, сердце богатырским ни за что не станет, а тут ещё и этот рыжий на голову упал... Может, Монике настолько хуже и не стало бы, кабы не он, но вот послал же бог...
— Ладно, — решил главврач. — Погуляйте ещё полчаса. Если почувствуете себя хуже, вот кнопка.
— А когда вы меня совсем отпустите?
Главврач развёл руками.
— Этого никто не знает, друг мой. Отдыхайте.
Мона усмехнулась.
— Тебя даже пока не выпустили ещё... Ладно, ничего, всё впереди. В конце концов, я-то всегда здесь. Если скучно станет – заходи, — теперь на бледном лице была совершенно искренняя, но довольно печальная улыбка. — Мне всё равно тут грустно одной. Все заняты, а я, видишь ли, никакой пользы даже не приношу, просто лежу здесь и сопли распускаю.
Невольно Моника вспомнила про Мэдди. В шахматы они ведь так и не поиграли, а она бы и не отказалась... Тем более что только с Мэдди она могла говорить, ничего не тая. У Ласточки куча своих проблем, а сейчас так и вовсе лучше её не трогать. У Элеоноры свой взгляд на жизнь, и Сэд его учитывает, разумеется, но не всегда он подходит. Владимир... Он вообще, кажется, не имеет привычки на вопросы отвечать. И это бесит! Невозможно, до скрипа зубов и побелевших костяшек! Да что толку беситься, ситуацию ведь это не изменит. От любви до ненависти, конечно, один шаг, но если ты постоянно раскачиваешься от любви к этой самой ненависти, стоит задуматься, нужна ли такая любовь вообще. Будто бы своих проблем мало.
Моника тяжело вздохнула и снова перевела взгляд на Вадима.
— А остальные там как у тебя? Тоже рвутся на волю?
— Не знаю, я их не видел. Нас держат в отдельных комнатах, и пока не выпускают. Мне сказали, что я первый. В одиночестве грустно, факт. Крыша едет. Но ты ведь не одна, у тебя, вон, сколько народу здесь. Мне так непривычно, что кругом люди, — Вадим устало засмеялся. — Все ходят, разговаривают, что-то делают. В бункере была тишина. А снаружи мутанты. И всё. А у вас кипит жизнь. Это хорошо.
Фразы он продолжал выстраивать коряво и отрывисто, как человек, давно отвыкший от разговоров, но всё же, постепенно темы становились более откровенными, а предложения длинными. Даже во взгляде холодных карих глаз будто бы нет-нет, да и мелькали живые эмоции, из чего можно было сделать вывод, что социальная адаптация началась.
В самом деле, помести людей, даже самых уравновешенных и добрых в мире, в замкнутое пространство, в условия выживания – и весь налёт цивилизованности с них сползёт очень быстро. Следуя инстинкту выживания вида, они сплотятся, внешняя угроза сольёт их в единый организм, крепче любого цемента. Но в любой стае найдутся слабые и нежизнеспособные. А найдутся они потому, что будут искаться, стая инстинктивно будет раз за разом проверять своих членов на прочность. Такова суровая воля эволюции: цена развития вида оплачивается множеством смертей. В таких условиях люди меняются, и хорошо, если разум молодой и гибкий, не потерявший способность к адаптации. Как у Вадима.
— Хорошо, — согласилась Моника. Она понимала, что её доводы против мнения Вадима только испортят разговор, и, хоть и думала иначе, решила умолчать. — Здесь хоть никто убить нас не попытается... Если только не сам себя.
Она понимала, что речь Вадима такая скованная лишь из-за того, что он был долго изолирован, а потому её это не смущало. В конце концов, какой смысл от красивых речей, если они не имеют никакой конкретики? А тут всё понятно, просто и примитивно, как и нужно человеку, не умеющему понимать намёки и слишком доверчивому.
Спичка махнул рукой.
— Да туфта это всё. Суицид, в смысле. По себе знаю... Ну, хоть мутантов у вас тут нет, и то хорошо.
— Туфта, — кивнула Сэд. — Больно, страшно, не всегда фатально. Сомнительный выход из положения, особенно когда ещё какие-то чаяния на жизнь ещё остались.
Несмотря на болезнь и её угрожающие последствия, Моника всё ещё хотела любить, быть любимой, делать что-то полезное, получать отдачу от своего дела, радоваться каждому наступающему дню вместе с дорогими людьми. А здесь... Она как одинокая рыбка в маленьком круглом аквариуме. Камушки, водоросли, пузырьки, да... Но она совсем одна. Один только Дэннер есть, рядом ходит... Да он же и не её вовсе, он Ласточку любит. Ну и пусть любит. А она, Моника, будет кого-нибудь другого любить. Если доживёт до этого светлого дня.
— По себе, говоришь, знаешь... А что такое? Из-за дочки?
— Ну, да. Да молодой был, глупый. — Спичка махнул рукой. — Меня тогда Богдан вытащил. С тех пор мы с ним не в ладах немного. С другой стороны, может, и хорошо, что так вышло. Ну, с аварией, — совсем уж загадочно прибавил Вадим. Что именно хорошего в трагической гибели близких, он не уточнил.
Моника одарила Вадима удивлённым взглядом, к тому же с капелькой интереса – хоть что-то смогло её тронуть за последнее время, и не на слёзы, что уже можно считать прогрессом.
— В смысле «хорошо»? — поинтересовалась осторожно теперь уже Мона. — Хочешь сказать, что научился чему-то после трагедии?
Конечно же, после такого можно и нужно учиться. И просто, чтобы извлекать уроки, и как психологический приём, чтобы побыстрее справиться с последствиями беды и скорее её принять. Другое дело, что далеко не всем это помогает так, как пишут об этом в психологических статьях. Кому-то нужно, чтобы его не трогали и дали побыть одному, кому-то наоборот, требуется ласка и повышенное внимание, тут не угадаешь. Про себя Моника точно знала: ей нужно срочно прекращать словесное и тактильное одиночество, но кто ж на такое согласится... Тут у всех своих бед хватает.
Спичка, на удивление, задумался ненадолго.
— Да не то, чтобы научился. Была, вишь, одна история. До перемещения. Я б не сказал, что в бункере шибко безопасно, но лучше, чем у нас.
— Какая же? — не отставала Моника. Ей вдруг стало невозможно интересно: вдруг этот человек имеет с ней ещё больше общего? А если даже он просто угнетён своим прошлым, то она может попытаться как-то ему помочь. В конце концов, в этом мире у него нет близких и родных, у него их вообще, судя по всему, нет, так с чего бы этим одиноким душам продолжать страдать поодиночке? В конце концов... Кто-то же должен разорвать этот порочный круг безразличия и зацикленности на собственной беде. Пусть ей и осталось жить не так долго – иллюзий по поводу своего состояния Моника не питала, но она всё ещё может сделать что-то хорошее, важное и ценное. Лучше уж, чтоб тебя помнили, как друга, а не как сопливую плаксу, вечно кидающуюся кому-то на шею.
— Если не хочешь – не говори, я всё понимаю. Просто... Эмпатия что-то во мне проснулась.
— Да чего тут говорить, — удивился Вадим. — Всё уже в прошлом. Старая история. Я говорю, может, оно и к лучшему, что для них всё именно так обернулось. Ты мне лучше вот, что скажи: это тебя с последней нашей встречи так размазало? Ты ж ходила, вроде, помню. Даже, — тут он усмехнулся, — кидалась на меня, и вдруг в больнице. И коляска у тебя вон.
Прежде, чем ответить, Моника тяжело вздохнула и коротко глянула на свою коляску.
— Я уж лет десять не хожу. А там... Электроды на висках не замечал? Так вот, хожу за счёт технологий, пользуюсь экзоскелетом, потому что невозможно это, лежать в постели или сидеть в коляске сутками. А теперь... Совсем мне худо. Еле шевелюсь, глаза иногда открытыми держать не могу, не ем ничего почти, — она снова тяжело вздохнула и опустила взгляд, стыдясь своих слов, вида и состояния, как грязная крестьянка перед надушенным королём.
— У меня тогда были силы делать вид, что я нормальная, и, стоит признать, получалось. А теперь жить тошно, как об одном человеке подумаю.
И тут Сэд сообразила, что ляпнула лишнего, и лихорадочно принялась выдумывать, как от этого отговориться или отшутиться, ведь если начнётся допрос... Не выкладывать же всё как есть, Вадиму это ни к чему.
— А-а, любовь. Ну, ясно. — С чего Вадим решил, что именно в этом дело, он, опять же, не уточнил. Впрочем, и так всё понятно, памятуя сцену на выходе из бункера. — Вам, бабам, всё не слава богу. — Сказано это было без претензии, так, будто речь шла о любопытном малыше, тянущем ручонки к мышеловке. — Не видите вы любви-то. Не замечаете. И стараются ради вас, из кожи вон лезут, а у вас, у баб, всё один сказ – «никто меня не любит». Ну, а чего стараться, коли вам старания все эти по боку.
Моника промолчала. Вадим говорил без претензий или же негодования, но эти слова оказались для неё настолько горькими, что между сомкнутыми ресницами блеснули слёзы. Правда, Мона быстро сообразила снова нацепить на нос очки привычным жестом, и тем самым прикрыть это досадное недоразумение. Соплей ещё не хватало.
— Да он другую любит, — призналась наконец хакерша дрожащим ещё от слёз голосом. — И она его тоже. Я третья лишняя. Уже почти привыкла, что всё так сложилось... Да и какая это любовь? — спросила она уже будто сама у себя. — Так, привязалась просто, да ожидания слишком завысила. Мне же ведь никто ничего не должен, это я всё придумала. Потому что меня никто не любил, кроме одного человека, сумасшедшего и давно погибшего. Даже родная мать меня не любила, — здесь уже в голосе звонко дребезжала боль, заткнутая за пояс и затолканная в дальний угол. — Так что ничего удивительного, что ему другая понравилась. А мне урок теперь: держи себя в узде.
— Ну, кого он там любит, это за версту видать, человек этот твой, — выдал Спичка, отчего-то внезапно смутившись. — Я, вот, свою мать, вообще, плохо помню. Её мутанты ранили, она и померла. Я тогда совсем мелкий был, а как подрос, то и связался с плохой компанией... хорошо, что здесь компании той нету.
Сэд грустно усмехнулась.
— Это да... А моя была проституткой и к тому же любительницей разной дури. Как я не померла в детстве, да и вообще родилась здоровой – загадка. Так и жили, во взаимной ненависти и неприязни. Потом, когда я уже слегла, отец её начал бить, он сам алкоголиком был и в моменты пьянства и вовсе превращался в жуткого зверя. И вот однажды он так её толкнул, что она как упала, так и застыла с открытыми глазами на полу. Её забрали в больницу, где, как нам сказали, она и умерла. А недавно выяснилось, что она всё это время тут, в Парадайзе лежала. Помнила только имя и то, что у неё есть дочка. Так я её и нашла... У меня внутри сломалось что-то, когда я её увидела: зажатое, зашуганное безвольное существо, запертое в четырёх стенах. Она умерла сразу после того, как со мной встретилась. Паршиво...
И с чего она решила столь откровенно рассказать о своих проблемах? Нужно ли ему это вообще? Какое дело Вадиму до глубинных переживаний этой больной девочки? У него что, своих бед не хватает? Нашла, кому плакаться, ей-богу...
— Прости. Что-то я совсем разнылась.
— Да бывает. Это из меня хреновый собеседник. Раньше, наверно, было лучше. — Спичка засмеялся. — Ты, прям, как моя дочка. — Чуть что – сразу «никто меня не любит, вы меня не любите». — Он внимательно поглядел на Сэд. — Хорошая ты баба. Только комплексов вагон.
— Неправда, — справедливо возразила Моника, утирая слёзы полупрозрачной тоненькой ладошкой. — Хороший. В таких вопросах получше Владимира будешь, он на вопросы вообще не отвечает, только увиливает. Спросишь у него, например, почему небо голубое, а он ответит что-то в духе: я никогда об этом не думал, но, наверное, в этом что-то есть, только тебе бы надо обратить внимание на себя, а рядом со мной слишком опасно, поэтому поберегись, — при этих словах Моника невольно передразнивала спокойно-раздражающий тон Дэннера, который вроде бы успокаивал, а вроде и из себя выводил похуже вечной боли и слабости. А самое-то главное – банальный вопрос так и остался неотвеченным! — Ты прямо и просто говоришь, мне это нравится. Хорошая, говоришь... — Моника совсем успокоилась и усмехнулась. — Я бы таких скоропалительных выводов не делала. Ты ж ведь даже не знаешь, кто я на самом деле... — и тут она хотела было разразиться пламенной тирадой, но вздохнула и почти тут же отмахнулась от ещё не сказанных собственных слов.
— Да это и неважно, уверена, что на твоё восприятие это не повлияет. Какая разница... Тебя же Вадим зовут, так? А я тебе своё имя не называла?
— Ты будто о другом человеке говоришь, — Вадим покачал головой. — Лично у меня с ним хороший разговор вышел. И ничего он не увиливает, всё прямо говорит. А может, это он с тобой только так, а? С чего бы оно?.. Ну, я и сам знаю, что Сэд – это не имя. Вроде, как, прозвище, да?
— Может и так, я не знаю, — Сэд развела руками. — Чужая голова же не кастрюля, крышку не откроешь, да внутрь не заглянешь. Наверное, чтоб я к нему не лезла, он так себя ведёт. Ну, оно и к лучшему, не окажусь повинна в паре десятков смертных грехов. А вообще, — она даже взгляд опустила, чуть ли не дрожа от неловкости и смущения, — меня Моникой зовут. Можешь звать Моной. А Сэд – прозвище. Удобно оно мне было, а теперь за чужим именем я уже не спрячусь. Шила, так сказать, в мешке не утаишь.
А может оно и правда хорошо, что Сэд не успела намертво прилипнуть к Владимиру. В конце концов, она уже здорово натерпелась и от него, и от Ласточки, и Мэдди ещё сверху накинула, но она свой кармический долг уже с процентами отработала, и это даже если не считать сегодняшний сеанс общения с бандерлогами. Элеоноре тоже можно за это премию выписывать, кстати. Да только вот... От самой Моники никакого толку. Дилемма: вроде бы она и устала до смерти, а вроде и теперь чувствовала себя совершенно бесполезным балластом, к тому же ещё и виноватой. И как жить с таким отношением к себе?
— Значит, Мона. Ну, будем знакомы тогда. А зачем пряталась, натворила, что ли, чего?
— Ох, список того, чего я натворила, можно продолжать почти бесконечно, — усмехнулась Моника. — Я так на жизнь зарабатывала, не слишком честным путём. Даже скопила кое-что, но в моём случае деньги мало чем могут помочь. Ловили меня, искали, пытались выследить... В итоге нашли только из-за того, что я Владимиру помогать стала. Он же меня нанял для этого всего изначально. Вот и развлекалась в местных серверах до тех пор, пока меня по обратной связи не отследили, а там... Собственно, меня сюда на «скорой» в итоге привезли. Не то что бы чуть концы не отдала, но было страшно. Да и операции я очень тяжело переношу, даже самые пустяковые – болезнь сказывается.
На этом моменте Моника сильно смутилась и опустила печальный взгляд куда-то в одеяло.
— Без конца болтаю... Прости. Ну, заодно ответила на ещё один вопрос.
— Ну, ясно, — кивнул Вадим. — А коли нашли, то чего ж не ловят тогда? Ты ж вот она, бери – не хочу. Ни охраны, ни черта. Хотя, забей, мне многое про тебя непонятно, но я в душу лезть не привык.
— Боятся, — пояснила Сэд. — Может, под дверью моей палаты и не гуляют мужики с автоматами, но вся клиника под охраной, тут кто попало не шастает. Да и это не ты мне в душу лезешь, это я всё рассказываю направо и налево. Стыдно это признавать, конечно... Слабость такую. Но все мы ведь иногда можем позволить себе немного расслабиться?
Моника постаралась улыбнуться как можно дружелюбнее и милее, но вышло как-то больше жалобно. Осознав это, она испытала ещё больший стыд, чем за предыдущие слова, совсем стушевалась и опустила взгляд.
— Ладно, не бери в голову. Тебе бы отдыхать идти, ещё же не до конца оклемался. А как снова выпустят, приходи. Может, даже чаю выпьем и в шахматы сыграем. Если мне где-то их достанут, — снова попытка в дружелюбную улыбку, на этот раз чуть более удачная и не настолько позорная. Мона только сейчас поняла, насколько всё это было глупо, паршиво и убого: она изливала душу малознакомому человеку просто потому что больше некому. Нет бы самой поспрашивать, или вообще о таких интимных вещах не говорить, из уважения, в конце-то концов! Но нет же, надо вести себя, как идиотка, чтобы сложилось максимально неприглядное впечатление! Дура... Когда ж у неё мозги появятся?
— По части шахмат у нас Пересвет, красивые вещи делает, хоть в музей их. Я попрошу у него набор.
Вадиму, по всему, идти отдыхать не особо хотелось, в частности, в свою палату. Но туда его не собирались возвращать.
— О, это было бы неплохо, — Моника даже по-настоящему обрадовалась. Но тогда Мэдди всё равно будет ей должна, и чем этот долг отдавать, пока неясно. Но условия ставить мы горазды, надо придумать что-то доброе, добра на этом свете явно недостаточно. И не деньгами, ей их негде взять. А ещё желательно не приказ чтоб был, а мягкая просьба. Но это потом, когда Мэдди вернётся.
— Первый раз в жизни не хочу, чтобы меня в покое оставили, — едва заметно улыбнулась Сэд Вадиму, глядя в глаза. — С тобой приятно говорить. Во всяком случае, ты ещё ни разу меня ни в чём кроме комплексов не упрекнул, а про них я и так знаю.
Удивительно, но факт. Ноль обидных слов, обычный разговор с обычным человеком, правда, очень личный, но их тут всего двое, и Вадиму, кажется, было интересно слушать о Монике, правда, по какой причине, она не понимала. Может, влюбился? Да ну нет, ещё чего, бредятина какая. Это она у нас тут эксперт по моментальным привязанностям, не сулящим ничего хорошего, Спичка же на такого не похож. А к чему тогда это всё? От скуки за стеклянной стеной? Но для этого есть масса объектов поинтереснее сопливой девчонки, даже с той же Ласточкой по мнению Моны лучше общаться. А Спичка выбрал её. Зачем? Может, спросить? Ага, и получить по башке, а потом опять остаться в одиночестве тухнуть. Пускай будет как будет.
— А тебе тут не скучно? — внезапно выдал Катчинский. — На улицу не тянет?.. Меня, вот, тянуло в лес. Хотя, мутанты, конечно, и всё такое, но всё лучше, чем взаперти. Я у себя на родине карательные рейды водил. Тяжеловато, но ничего. А в бункере только книжками и спасались, уже все наизусть выучили. А так – от безделья с ума сойдёшь.
— Нет, — абсолютно честно ответила Моника. — Я и леса-то никогда не видела, всю жизнь только каменные джунгли Города. А безделье у меня почти не случается: лежишь вот так, никого не трогаешь, а тут вдруг звонок. И надо срочно кого-то спасать, а то и не одного и не только спасать. Не скажу, что в восторге от этого геройства, но сама по себе моя работа нужна. Я же от скуки почти на все руки... Ну как. Чувства только проявлять не умею, видишь, привязываюсь, как добрая дворняга... А меня потом пинками выгоняют. Обидно, но что поделаешь, — Моника подняла глаза на Вадима и улыбнулась как-то печально. — Я лёгкая цель для обиды.
Странно ей было так легко говорить о том, что скопилось на душе, и не получать за это ни по башке, ни в душу. И никакой жалости, Спичка просто узнает о ней побольше.
— Я вижу, твои друзья к тебе привязаны не меньше, и не спрашивают, почему. Вот, командир твой говорил... — Вадим осёкся и замолчал. Похоже, сообразил, что едва не выдал секрет. Это его явно смутило, и он завозился на табуретке, как пожилая собака. Потом спросил как ни в чём не бывало: — А каменные джунгли – это как? У нас разные чудеса бывают, но такого я не встречал.
Сэд напряглась. Она пропустить столь важный момент не могла. Однако же сперва ответила Спичке на его последний вопрос, сама думая, как подобраться к секрету и никого не обидеть.
— Это как здесь. Каменными джунглями большие города называют. Небоскрёбы повсюду из стекла и бетона, как огромные тропические деревья, и хищники кругом, желающие тебя тёпленьким сожрать. Вот и получается... Так что там командир мой говорил?
Как бы Мона порой на Владимира не злилась, обижать его ей совсем не хотелось. Ему своих тараканов в голове хватит, он сам себя может обидеть в полпинка, и потом они вдвоём будут ему петь и книжки читать, пока он рыбок в батискафе считает. Это мы уже проверили, и не понравилось ни грамма, поэтому лучше поберечься. Да и в конце концов, он столько хорошего для Моники сделал, что просто грешно отвечать ему обидными словами и колкостями. Пусть всё идёт, как идёт, пусть любит свою Ласточку, в конце концов, у них же это чувство взаимно, а таким не швыряются. Только тогда пусть придёт и сам честно в этом признается, чтобы Мона перестала себя накручивать. Больше ничего не надо. Сразу после этого вопрос перестанет быть больным, и всё встанет на свои места.
— А я-то уж навоображал! — Вадим рассмеялся. — Да, это у нас в лесу любой чертовщины можно ожидать... и нужно. — Услышав вопрос, он резко оборвал смех и махнул рукой. — Да он просил никому не говорить. Ты уж прости, не моя это тайна. Могу только сказать, что уж больно он за тебя переживает, прям, как за родную. Ну, что у вас там произошло, не моё собачье дело, лезть не буду.
— Ну раз не твоя, то так и быть, приставать не буду, — в тон Вадиму хихикнула Сэд. — Что бы между нами ни случалось, я всё равно его хорошим человеком считаю. Это я тут бесконечный агрессор, от которого разве только Мэдди не бесится... А, да ты же не знаешь, кто это! — вдруг хлопнула себя по лбу Моника, приподнимаясь на подушке повыше. — Кстати, вас надо познакомить. У неё тоже специфическая история, думаю, вам будет, о чём поговорить. Сейчас, правда, она занята немного...
Мона тяжело вздохнула и прервалась. Она внезапно осознала, что трещит без умолку уже больше получаса и совершенно не даёт Спичке и слова вставить, а потому моментально стушевалась и даже покраснела от стыда.
— Ты прости, что я столько говорю... Мне не с кем особо. У всех вокруг свои проблемы, меня только Мэдди спокойно слушает, но у неё просто память бесконечная почти, ей не в тягость. Если я тебя замучила, так и скажи, я помолчу. Иногда тоже полезно.
Мрачная и неразговорчивая загадочная девица куда-то пропала. Вместо неё появилась маленькая добродушная и очень привязчивая девочка, которая, кажется, готова ещё весь мир безгранично любить просто за то, что он существует. В одном старом фильме подобное состояние получило довольно ясную характеристику «наверное, это предсмертное», так что Сэд впору было и испугаться. В конце концов, такое поведение и правда для неё несвойственно, это уже доказано годами. Что же случилось?
— Ну, оно и понятно, — кивнул Спичка. — Скучно в лазарете валяться как бревно с глазами. Да ты не думай, я так-то не особо разговорчивый. Тебе, поди, со мной тоже скучно.
— Вот точно что бревно, — печально вздохнула Мона. — Ты-то хоть ходить можешь. Да и я скоро, наверное, пошевелиться не смогу. Ну да неважно, и нет, мне с тобой не скучно. Сам же сказал, что плохо быть бревном с глазами, а так я вспоминаю, что у меня ещё язык есть. И уже гораздо веселее.
Снова милая, почти что совсем непринуждённая улыбка. А Моника, оказывается, умеет улыбаться дольше одной минуты, причём совершенно искренне и радостно. И это просто от общения. А что с ней будет, если ей начнут оказывать знаки внимания, как девушке? А если всякие сентиментальные подарки начнутся? Так она ж с ума сойдёт от счастья, потому что никогда такого не видывала! Теперь главное от одних только мыслей голову не потерять...
— Я тоже обычно много не говорю. Просто... Прорвало как будто. Извини.
— Да бывает, — отмахнулся Вадим. — Иногда нас всех прорывает, знаешь ли. Только мне для этого обычно выпить надо. Ну да у Дэннера, вроде, есть, чего, он говорил. А врачи говорят, нельзя мне, с препаратами не коррелирует. Скорей бы на улицу, что ли, хоть погляжу на нормальный народ. А то у нас мутанты одни...
Он вдруг замолк на полуслове. И стремительной тенью метнулся к приоткрытому окну – по-звериному бесшумно, так быстро, что Монику обдало ветерком, шевельнувшим волосы.
Катчинский выругался вполголоса. Он держал в руках листочек, видимо, записку. А за окном никого не было.
— Мне тоже нельзя пить, и не только из-за лекарств, — печально проговорила Мона, опуская взгляд. Она уже хотела было совсем расстроиться, как вдруг Вадим почти мгновенно оказался у окна с каким-то листочком в руках. Моника отчего-то поймала острое ощущение дежавю.
— Что там? — спросила она робко, осторожно поворачиваясь на постели и опираясь на тонкую руку, которая того и гляди подломится. Кажется, сейчас начнёт разворачиваться ещё одна сложная история, а к этому Моника пока готова не была, её тут репортёры в паническую атаку ввергают, к тому же, она ещё не совсем пережила последнее своё приключение, когда своими руками чуть не убила Ласточку, а теперь всё, похоже, начинается снова. Но если начинается, что ж, она примет в этом участие и постарается помочь.
— Да так, ерунда. — Катчинский смял листочек в кулаке и ненадолго задумался. Потом закрыл окно, отрезая уличную снежную свежесть и городской шум, сунул смятую записку в карман. Задумчиво оглядел Монику.
— Ну, спасибо тебе за беседу. Мне пора в свою тюрягу. И, вот, что. Никого не пускай. Понятно? А лучше охрану найди. Не дело.
Он явно был взволнован и насторожён, но виду старался не подавать.
Моника лишь проводила Вадима тревожным взглядом, всё боясь сказать то, что появилось в голове, но когда он уже слишком опасно приблизился к двери, угрожая исчезнуть, не выдержала и, схватившись за одеяло, как за спасительную соломинку, крикнула что есть мочи:
— Подожди!
Повисла недолгая и очень неловкая тишина, в которую по бледной щеке скатилась большая слеза.
— Не бросай меня одну... Пожалуйста.
Конечно, от таких заявлений сделается страшно! Особенно, когда нервы ни к чёрту, а хоть как-нибудь защититься ты ни от кого не в силах. В качестве охраны Мона могла позвать на помощь Мэдди, но та ведь ещё занята и неизвестно, надолго ли... А тут ещё как будто бес попутал: маленькая девочка боится без папы оставаться одна в комнате! Детский лепет, да, но у Моники сейчас так от страха колотилось сердце, что, кажется, вот-вот должно было пробить рёбра и вырваться наружу.
— Мне разобраться надо, — сказал Вадим, обернувшись. — А то и оставлять будет некого. — Он вдруг махнул рукой, разозлившись, неизвестно, на кого. — Я думал, всё, баста... и чего ты на неё так похожа, а? Легко спутать. Он и спутал.
— Ч-чего? — хлопнула ресницами Моника. — На кого?..
А вот сейчас она совсем перестала что-либо понимать из его скупой отрывистой речи. И до этого, честно признаться, было не слишком просто, но сейчас... Кто кого с кем перепутал? На кого похожа? С чем или кем разобраться?
— Что ты имеешь в виду? — настойчиво и вместе с тем как-то жалобно спрашивала Мона, и от страха, и от банального любопытства.
— Да старая история, сказал же... И как это он меня тут нашёл? Чудеса. Ну, раз уж нашёл, разобраться надо, — подытожил Вадим, таким тоном, словно озвучивал непреложную истину.
— Ладно, — бессильно сдалась Моника и упала на свою подушку, моментально погрустнев. — Спасибо. Буду ждать, когда вернёшься...