Чернильница

    На старом письменном столе, заваленном бумагами, книгами и тетрадями, в самом дальнем углу, за монитором, стояла совсем неприметная фарфоровая чернильница.
   Как она там очутилась? Кто её туда поставил? Кто забыл?
   Но, каждый раз, когда на столе наводился порядок, она оставалась на своём месте, будто оно было закреплено за ней навечно чьим-то секретным указом. 
   Стояла как памятник. Пылилась.
   А ведь были времена…
   Она тогда хранила в себе чернила, переполненные словами и эмоциями. Синие, чёрные, зелёные, фиолетовые … Цвет не имел ровным счётом никакого значения. И только тогда, когда была необходимость писать что-то важное и торжественное, в неё наливали красные чернила.
   Ручке с тонким пером, которое танцевало по бумаге, оставляя за собой следы чувств и мыслей был совершенно безразличен цвет. Каждый его штрих становился словом, а каждое слово было тайной какой-то истории.
   Тёмные чернила плескались в молчаливой глубине, готовые стать чем-то великим. Чернильница ощущала радость, что может быть частью этого замечательного таинства творения.
   – Я напишу повесть о любви, – тихо проскрипело перо, погружаясь в её наполненное лоно, и задрожало от овладевшего им восторга. Чернильница почувствовала, как её чернила, до этого спокойные и неподвижные, забурлили, зашевелились в предвкушении великого счастья.
   И работа началась.
   Перо коснулось глади бумаги, и чернильница вдруг замерла. Перо аккуратно наклонилось, казалось кивком благодарило её.
   Закружился их танец.
   Сначала – осторожно. Перо словно пробовало чернила на вкус, тянуло за собой тонкую линию. Скрипнуло – и появилась первая буква. Чернильница содрогнулась. Капля её чернил, её частичка, стала началом чего-то большого.
   Дело пошло. Перо уже уверенно скользило по листу бумаги, превращая чернила в слова. Они появлялись одно за другим, шептали что-то миру. Перо знало и умело это делать. За ним была мудрость всех историй, которые оно уже рассказало.
   Каждый штрих его был выверен, словно перо писало не просто слова, а заклинания. Оно трепетало – оно не могло ошибиться, не имела права. Перо знало, что ошибка – вот она, всегда рядом. Оно замирало на миг, выверяя каждую кривую, прежде чем продолжить.
   Чернильница чувствовала, как её запасы иссякают, и наполнялась тревогой, но ни о чём не жалела.
    – Вдруг чернил не хватит? – порой её охватывала паника.
   А перо, уверенное и упрямое, будто знало ответ:
   – Не волнуйся, хватит!
   Оно продолжало вычерпывать чернила по капле.
   Перо будто искало что-то, что невозможно было увидеть, но только почувствовать. Каждое, прописанное им, слово было иным. То тяжёлым и глубоким, словно капли дождя, падающие на пыльную дорогу. То лёгким и почти незаметным, как дуновение ветерка. Каждая новая линия слова была тревожной борьбой – с тишиной, с пустотой, с неизвестностью.
   И перо скрипело, стонало, скользило …
   Оно любило превращать бесформенную жидкость в живую мысль.
   Когда последняя буква была написана и поставлена точка, чернил больше не осталось.    
   Чернильница опустела до дна.
   Перо замерло.
   Но там, на бумаге, жил их труд.               
   Линии, слова, завитки – настоящее дыхание, тревога, сосредоточенность.
   Их общий труд. Их совместная жизнь.
   Да, чернила закончились. 
   И пустота чернильницы не смогла забрать эту историю.
   Она осталась.
   Навсегда.