Теория относительности

Мы лежим на полу, на ковре, бывшем когда-то в арабесках и медальонах, а теперь в белесых залысинах, как гоголевский Акакий Акакиевич. Диван плотно занят, на нём бесформенными кучами всё, что нечего надеть. «Даже в беспорядке должен быть порядок», - любит повторять Анька. Это её однушка, её диван и её кучи, выстроенные строго по цветам спектра: Каждый охотник желает знать, где спят фазаны. Жёлтый Анька не любит, поэтому между оранжевым и зелёным – белое и в клеточку. Лифчики, трусы, блузки и необъятный шарф, который по мере необходимости служит последУшевым халатом, одеялом и пеньюаром, когда приходит Дима, Анькин приходяще-уходящий как бы муж. Не удивлюсь, если Анька смастерит себе из этого шарфа подвенечный наряд. Я называю Диму Перпетуум-мобиле. Это в глаза. За глаза он проходит у меня как «морковник», слово, вынесенное с институтской лекции об обычаях и традициях Древней Руси. Если у мужчины не было видимых физических недостатков, но он никак не женился, односельчане подозревали, что его желания не совпадают с его возможностями, и, не имея в обиходе слова «импотент», обозначали в разговоре такого персонажа как засохший корнеплод.
Дима ходит туда-сюда восемь лет, превратившись по ходу движения из импозантного поклонника в потрёпанного лысеющего ухажёра, практически в родного брата вышеупомянутого ковра. Анька называет его «Мой Димочка» и надеется на марш Мендельсона. Лучше всего на органе, на котором музицировал сам автор бессменного спутника брачующихся. Феликс Авраамович всего лишь написал мелодию для пьесы "Сон в летнюю ночь", для сцены, в которой царица фей и эльфов Титания выходит замуж за ткача с ослиной головой, чтобы музыкально подчеркнуть фарс происходящего, а попал  этой музыкой в яблочко. Композиторский орган стоит в Тотэнхэме, в церкви Святой Анны. Это - знак. Анька верит в знаки. Встреча с Димой тоже была знаком, здесь я с Анькой согласна. Правда, у меня этот знак - минус, у Аньки - плюс.
Она наткнулась на свою судьбу на жд станции в Репино, куда ездила по воскресеньям на бабушкины пироги.
- Нам с Вами по пути, - сказал Дима, глядя, как Анька водит пальцем по расписанию. - До Комарово меньше 4 километров. Если мы пойдём со скоростью 4 км в час, будем там через 55 минут, раньше следующей электрички.
Они пошли по шпалам. По дороге Дима подарил Аньке сорванный у края насыпи мухомор и коротенько изложил теорию относительности-
все события во Вселенной происходят в четырехмерной системе координат:  три из них пространственные, а четвертая - время. Тела своими массами вызывают искривления метрики этого эйнштейновского четырехмерного пространства.
Анька была способной ученицей и, уловив "тела" и "масса",  поняла, что надо худеть.

Задвинув в угол журнальный столик, мы лежим голова к голове, я на животе, Анька - на спине, едим растаявшее мороженое и грустим. Эта наша традиция. Повелось со студенческих лет, когда в сессию в голову уже ничего не лезло, а расходиться не хотелось. На улице майская гроза, дождь барабанит в окно. Самое то для грусти…
Первой грустить начинает Анька:
- От нас уходят лишь те, кому с нами не по пути, а нужные люди остаются навсегда.
- Фигня, - возражаю я, представив „морковника“. – Часто рядом болтаются те, кому нужны мы, но это не значит, что они нужны нам. Чтобы понять, кто нужен нам, надо понять себя. Путь к себе – самый трудный!
- Опять фигня, - не соглашается Анька и тоже переворачивается на живот. – В своей голове разобраться проще, чем в чужой. Не можешь сам –в помощь психолог, психотерапевт, на крайний случай – психиатр и нейролептики. Самый трудный путь – путь к близкому человеку. Как заглянуть в чужой таламус? Вот, например, Мой Димочка...

Я отключаюсь - у Аньки всё связано с Димочкой: выбор театра на воскресенье, температура воздуха в комнате и количество булки в котлетах. Димочка предпочитает БДТ и филармонию, плюс 22 по Цельсию и не больше 180 грамм белого хлеба без корки на полкило фарша из свинины и говядины. С Димочки начинаются утро-день-вечер, зима-весна-лето-осень, планы на отпуск и на жизнь. В промежутках, забившись в уголки Анькиного сознания, её новые стихи, короткошёрстная британка Леди и я.

- Последнее время я его не понимаю...- включаюсь я в Анькино журчание. От философических экзерсисов она плавно переходит к своему, девичьему. –Сказал, что у меня душераздирающе несолёные пельмени и новая складка на животе. Я взяла абонемент в бассейн. Сорок минут активного плавания – двести грамм минус. Пять грамм в минуту.
- Несолёная еда и складки – это симптом. Шерше ля фам? – теперь я переворачиваюсь на спину и изучаю муху на потолке.
- Неа, - не пугается Анька. - Димочка везде бывает со мной, а в офисе у них из женщин только старуха. Он так бухгалтершу называет. Зачем ему старуха? Димочка говорит, что у неё в глазах два класса и коридор церковно-приходской школы.

Потом я уезжаю в экспедицию. В Старый Крым, на всё лето, со съёмочной группой какой-то лабуды про древних славян. Красоты природы, фрукты, поездки на море. Вообще-то ехать должна была Анька, но она не может. У неё Димочка. Аньке позвонил Золотницкий, на третьем курсе он влюбился в Аньку, а у неё уже был Димочка. Золотницкий сбежал от несчастной любви страдать в театральный. Теперь он помреж и выбил в бюджете ставку консультанта. Прямо по Анькиной кандидатской – «Система верований и обрядов у древних славян». Но Димочка не сможет три месяца без душераздирающих пельменей. Поэтому еду я, со мной Анькина диссертация и толстая книжка с картинками.

Грустить по телефону получается нечасто – связь плохая, к тому же оказалось, что всё-таки надо работать.
Анька дозванивается в последний день. У меня, как в пионерском лагере, прощальный костёр с печёной картошкой, тёплое шампанское и необременительный роман с оператором. У Аньки в голосе слёзы:
- У меня две новости - плохая и очень плохая. Плохая: Леди пришлось усыпить. Инфекционный перитонит, я проворонила..
- А очень плохая? – я отодвигаюсь от оператора, не до него.
- Димочка женится. На Старухе. Оказалось, что это фамилия. Ударение на второе "а". Она немножко беременная, - всхлипывает Анька.
- Давно беременная? – удивляюсь я прыти «морковника».
- Помнишь, у меня перед майскими был грипп? – говорит Анька. – Димочка боялся заразиться.
- У тебя был грипп, а не бубонная чума, - злюсь я. – Ещё мне кажется, что это совсем не плохая новость, а очень даже хорошая. Наконец-то ты заметишь, что есть мир за пределами Димочкиных штанов.
- Он хочет, чтобы я пришла на свадьбу, проводить его в новую жизнь, - Анька меня не слышит. – Ты пойдёшь со мной?
- Единственное, место, куда я пойду к твоему Димочке, - взрываюсь я, и оператор испуганно исчезает в ночи. - Проводить его в последний путь, в самый последний! Три горстки земли и медные деньги!
- Это я виновата, - трагически вздыхает Анька. – Я не нашла правильного пути к близкому человеку.
- Ты –ненормальная, Аня? – задаю я чисто риторический вопрос. – Ты себя не нашла! Или заблудилась в пути…Как ты там говорила - психолог, психотерапевт, психиатр? Тебе не кажется, что стоит попробовать?
- Я похудела на пять килограмм за девять недель, это по 555 грамм в неделю. Ты дашь мне надеть на свадьбу твоё прозрачное платье под Айрис ван Херпен? Димочка поймёт, кого теряет, а Старуха умрёт от зависти, – Анька непробиваема.
-У тебя Стокгольмский синдром, ты окончишь в дурдоме, я буду приносить тебе апельсины. В добрый путь, подруга, - говорю я и отключаюсь.