Последняя Детства Весна. Глава 2

Расставаться - дело неприятное. Особенно неприятно, если расстаются навсегда. Можно возразить и напомнить, что расстаются частенько с чем - то тягостным, неприятным, делая тем самым шаг к свободе и обновлению. Это действительно так, но разве останутся хорошие мысли о прошлом? То - то.

Больнее всего расставаться вовсе не с бывшими возлюбленными. В конце концов, бывшие забудутся, забудут и они вас, а впереди будет новый взлёт и новые хорошие люди рядом. Нет, больнее всего - расставаться с Мечтою. И это ударит крайне сильно по человеку любого возраста: дети будут плакать и требовать чуда, подростки - надламываться первый раз в жизни и уходить в себя, взрослые люди - рано стареть. А уж совсем старики будут чувствовать почти физическую боль, потому что они не расстаются с Мечтою - они только постоянно вспоминают, что уже очень давно сделали этот шаг, а теперь уже просто нет времени навёрстывать упущенное. Горько и больно всем и всегда.

А вот по какой причине Мечта навсегда оставляет человека? Бывает, что из-за нехватки денег, времени, сил и здоровья. Большинство случаев имеют именно вышеперечисленное в качестве первопричины. Но бывает и по-другому - когда Мечта умирает из-за безверия. Как правило, твоего. Но бывает, что и в тебя.

Когда обычная девушка Катя Руханова только пришла в эстрадные танцы, ей было всего шесть лет. Маленькая девочка так хорошо чувствовала ритм музыки и так энергично двигалась под любую песню, что мама посчитала необходимым дать Кате возможность раскрыть весь свой потенциал. И привела в местный Дом Культуры, в танцевальный коллектив "Килиманджаро", где Катю определили в младшую группу и начали обучать всем премудростям такого завораживающего явления, как Танец.

С тех пор минуло целых двенадцать лет. Глазастенькая девочка с вечной улыбкой, перед которой трепетали все мальчишки (щипалась и отвешивала шлепки всем обидчикам Катя всегда решительно), выросла и стала красивой стройной девушкой - и глаза её уже не были похожи на мультяшного мышонка, а искрились добрым лукавством и не по годам житейской мудростью. Классе в четвёртом была Катерина выше всех ребят, в том числе выше многих знакомых по танцам. Но потом все обогнали Руханову по росту, и стала Катя достаточно невысокой и бойкой девицей, которую партнёр по танцам Андрюша метко прозвал Енотом - за пушистые волосы, забавную походку, мимику и вечные поиски еды.

И вот здесь-то и начались её проблемы...

Руководитель "Килиманджаро", известная хореограф Почкина, начала задвигать Катю на задний план практически во всех танцах. Попробуйте представить кита и кота, причём кот будет сидеть и намывать гостей за китом. Получится ли увидеть мурлыку? Ни фига у вас не получится! А Катю закрывали высокие девчонки, не менее высокие парни и сама Почкина, которая душевно отплясывала с воспитанниками номер "Я вам не скажу за всю Одессу...". Катерину же не получилось даже сфотографировать.

Ещё одной головной болью были концертные костюмы, которые выдавались танцорам в непонятно каком состоянии, не закрывали собою мест, которые нужно прикрывать, да и намекали активно своим видом на то, что придётся ещё и докупать отдельно взятые элементы. Сколько на всё это пролетело российских денег, можно только условно догадываться. Вот только радости и удовольствия такая беготня на месте не приносила ни капли.

При этом никто не отменял обычную школу, где приходилось иметь дело как с людьми, так и с глазастыми пнями,для которых даже завоёванные первые места не становились поводом расщедриться на оценки. Катя честно шла на медаль, но в какой-то момент осознала, что и школу, и танцы она не вывезет. Вот тогда - то и чиркнула в спокойной темноте спичка Сомнений, а толком не родившееся на ней пламя прошептало:

-Бросай, ты здесь никому не нужна. Бросай, нужно уметь уходить от чужих людей!

Однако сразу танцы Руханова не бросила. Хоть и была она Стрельцом, который, как известно, быстро приобретает интерес к чему-либо и так же быстро его теряет, но в данном случае Катя просто растерялась. Танцы были значимой частью её жизни, и вырвать этот кусок из себя, что называется, "с мясом"... Страшно было даже представить такое...

Страшно-то страшно, но шансов на то, что появится хотя бы подобие справедливости, с каждой неделей оставалось всё меньше. А кончилось это всё резко и по воле случая - в конце февраля танцующая впереди слониха ростом под метр восемьдесят со всей дури отдавила Катерине ногу. Учитывая то, что ступня у Рухановой была миниатюрная, боль ногу пронзила ужасная. От этой дикой боли из глаз девушки брызнули слёзы, а мгновение спустя Катерина залепила бестолковой напарнице хорошего леща, проехавшись ногтями по заштукатуренной мордашке. Возможно, эти три слоя тональника смягчили Рухановскую атаку, поэтому много крови не было, на зато был пронзительный крик, будто режут свинью, притом у свиньи в роду - одни чайки. Почкина, разумеется, тут же влезла в конфликт, сразу же попыталась выставить Катю виновной, но не вышло, не свезло ей - за Руханову вступились сразу несколько девочек, рассказавшие, кто начал первым.

Конфликт, вроде бы, являлся уже исчерпанным, но Катя уже абсолютно точно знала - больше в "Килиманджаро" ей ловить нечего...

И вот финал - Катерина, с костюмом, которые они с мамой и бабулей так и не успели дошить, стоит на перроне станции "Белоозёрская". Замечательный мартовский день был наполнен солнцем и безмятежностью, но девушке было невесело. Ведь это День Расставания с Мечтою - стать известной и титулованной в эстрадных танцах. Двенадцать лет окончились нелепым росчерком, которым и стала тихо прикрытая дверь спортивного зала и такой же тихий спуск по лестнице Дома Культуры.

Путь от станции до Катиного дома укладывался в десять минут пешей прогулки, но сегодня домой не тянуло. Муторно было на душе у Рухановой, тяжело и серо. Безвозвратно уходили в Небытие годы напряжённых тренировок, удач и огорчений. Сколько сил и нервов, сколько свободного времени, которое можно было потратить хотя бы на отдых и сон! Безумно, безумно много... Но гораздо страшнее осознания количества проделанной работы был вопрос,который надвигался с безжалостной неотвратимостью...

ЗАЧЕМ? Зачем было всё это? И зачем теперь жить?

Второй вопрос Катя, будучи умной и адекватной девушкой, сама считала глупым и не требующим ответа. И так ясно, что нужно учиться, работать, вступать во взрослую жизнь. Вот только в одной ли учёбе счастье жизни? Нет, конечно же... счастье в родных, в друзьях, в общении, в любви...А ведь она с этими дурацкими тренировками даже не успевала бегать на свидания... Сколько раз она приносила себя в жертву этому аттракциону имени Почкиной...

Всё это проносилось бурным потоком мыслей в Катиной голове, а ноги в бежевых кроссовках с разноцветными вставками несли девушку всё дальше и дальше от "Белоозёрской". Вот только не в сторону дома.

Руханова брела вдоль восточного берега Островцова озера, заросшего непроходимой стеною берёзок и молодых сосен. Между деревьями, в и без того заболоченных низинах, лежало очень много несвежего рыхлого снега, и было очевидно, что после нескольких дней настоящего тепла здесь будет бескрайнее озеро талой воды. Уже сейчас из леса тянуло свежестью расколдованной мартом природы, не дождавшимися этого пробуждения опавшими в ноябре листьями и чем - то волнующе-сладким, заставляющим позабыть о танцах, Почкиной, слонихе, отдавившей Катерине ногу. Был вместо этого только скромный росток новой, очень смутной, но такой заветной мечты... Мечты о молодом человеке, который будет идти вот так вот, рядом, говорить ей нежные и добрые слова, прижимать к себе, позволяя быть не царапающейся пацанкой из "Килиманджаро", а хрупкой и женственной, ожидающей любви и весны... Как это прекрасно! Вот только...

Костюм, перекинутый через руку, напомнил о неприятных моментах прошлого. Но Катя уже не смотрела на омерзительную тряпку, впитавшую её пот, слёзы и обиды. Лишь шаги из безмятежно - расслабленных стали твёрдыми и быстрыми. Катя знала, куда идти. В ту сторону, где отливало оранжевым ласковое солнце. туда, откуда тянуло костром...

Трое местных пацанов жгли разный мусор на берегу Островцова озера. В основном это были ветки, но особенно хорошо горела мощная ветка сосны, отломившаяся минувшей ночью. Собственно, вокруг места падения этой хвойной громадины и появился костёр. Сизый пахучий дымок стелился над водою, как в известной западной песенке, а отжившая своё древесина потрескивала в жарких языках пламени.

Не глядя на мальчишек, Катя подошла к огню и бросила туда костюм с танцев. Тот вспыхнул и быстро начал скукоживаться, превращаясь в уродливый кусок чёрного и зловонного угля. Пацаны за спиной что-то спрашивали, но Руханова не слышала. Она смотрела туда - в пасть всеядного пламени, которое, радостно похрюкивая летящими искрами, разжёвывало её Мечту. Жаль не было ни капли. То была мёртвая мечта, без будущего, без шансов.

Такая мечта Рухановой была не нужна. Поэтому она без раздумий отдала её огню - ничего более очищающего в этом мире просто не существует.

Домой она возвращалась в прохладных сумерках, пропахшая дымом костра и совершенно без сил. Но впервые за долгое время усталость Кати была приятной - часто после тренировок и репетиций к физическому истощению добавлялось истощение нервное. Было жаль, что эти моменты вообще случились, но после драки, как говорится, кулаками не машут...

Дома Руханова устроилась с ногами в тёплых носках на диване и прикрыла глаза. Дом... Уют и тишина, которых ей, с бесконечной учёбой и тренировками, очень не хватало всю жизнь. Теперь пришло, наконец, время всё наверстать. Пусть всё это безумие предэкзаменационной поры свистит мимо товарным поездом, а ей нужен тихий, неприметный уголок, в котором не достанут ни люди, ни проблемы. Куда и входную дверь никогда не отыщет чужак. Тихий безлюдный уголок, где можно отлежаться и перевести дух...

***

Именно таким был дом Стальцева, в подъезд которого он шагнул в шестом часу вечера. Нетиповая кирпичная девятиэтажка советских времён расположилась прямо у соснового леса, благодаря чему с балкона открывался изумительный вид на хвойный тёмно-зелёный ковёр. Разумеется, эффект ковра был доступен жителям исключительно верхних этажей. Миша проживал на девятом, под самым небом, оттого за балконными перилами у него всегда было это бескрайнее поле. В футбол на нём, конечно, не сыграть, но здесь не это главное… Главное - созерцать и расслабляться.

За окном уже разгорался великолепный мартовский закат, и если что-то и мешало им любоваться – то только пыльные, немытые с осени стёкла. Но Стальцев за этот день натурально передышал свежим воздухом и не имел сил подняться на великие подвиги. Нет, славная прогулка вышла, конечно, прогулять школу стоило в любом случае. Миша почти физически ощущал, что очень зря остался после девятого на эти два совершенно лишних года. Но теперь ситуация была, как в старинном КВНе: «Спокойно, Моисей, спокойно, осталось всего двадцать лет…Если не хочешь, можешь вернуться обратно, тоже двадцать лет!». Осталась даже не половина пути – последний рывок. Двигатели ревут, полоса свободна, начинается разгон… Что теперь жалеть о неправильном выборе? Да и в университет он всё-таки очень хотел, на исторический факультет...

Внезапно Стальцев подумал о том, что фразу «неправильный выбор» вполне можно отнести и к Соломиной. Она, конечно, свою партию на скрипке отыграла, и возврат к их общему прошлому невозможен, но… Вдруг за жизненным поворотом его ожидает очередной «женькоподобный экземпляр»? Вот тогда будет очень печально… Стоит ли вообще специально искать себе подружку, если в душе живёт такое вот опасение?

Зазвонил городской телефон. В эпоху мобильников и всяких там телеграмов - телеграфов про обычный телефонный аппарат в квартире все как-то подзабыли, практически не пользуясь этим предметом роскоши советского времени. Миша, обратив внимание на эту странную черту двадцать первого века, перенёс дисковый аппарат к себе в комнату и спокойно болтал со знакомыми, набирая, как правило, первым. Вот и сейчас было очевидно, что звонит кто-то из приятелей Стальцева - больше просто было некому.

Упав на свою кровать, Мишка положил одну руку под голову, а второй поднял трубку вишнёвого цвета:

-Прачечная слушает.

-Миха, это ты там прикалываешься? – заржала трубка голосом Каратунского. Стальцев же невозмутимо ответил:

-Нет, это Павел Первый.

-Оно и видно, птица - пересмешник. Угадай лучше, что ты сегодня пропустил?

-А что тут гадать – сольное выступление Альпакиной.

-Нехороший ты, Мишаня, любой сюрприз обломаешь… Ладно, всё равно расскажу. Ты же в курсе, что сегодня для медалистов пробник устраивали?

-Ну, дальше что?

-Твоя старая знакомая не явилась, там какая-то тема с отравлением. Или вирус, ну не суть… Короче, Альпакина как узнала, что одной медалистки нет в школе - забегала, будто в задницу ужаленная, и всё названивает, названивает кому-то. Ну, ты в курсе, ей когда что-то нужно – со дна морского достанет.

-О, да... Поэтому я её заблокировал давно, мне учебных групп с информаторами хватает.

-Вооот… Уже уроки кончились, я в коридоре у кабинета нашего присел, так, шнурки завязать. И слышу, как она по громкой дозвонилась-таки до мамани Соломиной и ей втирает, как важно прийти на дубль пробника, который спецом для неё и ещё одной мадам с параллельного класса Комитет по образованию организует.

-Они что, идиоты?

-Нет, они чиновники, хотя, это одно и то же. Ты самое главное слушай - Женькина мать ей говорит, что "мы завтра точно не ходоки, а там по состоянию". Но Альпакина даже не дослушала её толком, хрюкнула что - то типа «ой, ну хорошо, я тогда говорю в комитет, что вы придёте» и трубку повесила. Каково?

-Ндаааа… - финал истории и впрямь получился обескураживающим, поэтому Миша и не смог подобрать большого количества слов. - Ей бы на строительстве метро работать, пробивает любое дно с лёгкостью.

-А кто тогда нас учить почитанию начальства будет? Каждый лизоблюд, Михаил, должен на своём месте быть, а то беспорядок получится.

-Такой «порядок» хуже всякой анархии, друг мой. Бедная Соломина, то у неё Лёша с дочкой, то Альпака со звоночком…

-Ты прям Есенин! Смотри только, на ремне от чемодана не удавись, только лошадей в Тверском околотке можно обнимать за шею, не более.

-Ты идёшь завтра?

-Конечно, и ты приходи. Я понимаю, конечно, что у тебя тётя Наташа на жалобы о прогулах плевать хотела, а ты свою историю с общагой хоть сейчас сдавать готов, но имей совесть – мне одному скучно на уроках торчать, приходи, хоть поболтаем. Или не хочешь Евгешу лицезреть?

-Мне нет до неё дела, - произнёс Стальцев чуть раздражённо. Он злился на себя, потому что ощущал обман. Любви не осталось, но всякое напоминание, пусть и беззлобно-каратунское, было тем ещё удовольствием. Почти таким же, как зубы лечить.

Артём то ли это понял, то ли не расслышал настоящих эмоций в голосе друга, поэтому бодро ответствовал:

-Ну вот, приходи, успеешь ещё нагуляться. Альпака тебе и без того темечко выклюет своими пустыми нотациями.

-Клюва не хватит, - огрызнулся Миша.- Ладно, пойду я чай пить, завтра увидимся.

-Давай – давай, не поперхнись смотри, пей аккуратно и проникновенно.

-И тебе хорошего вечера, - проглотил иронию Стальцев и повесил трубку.

Последние багровые лучи неспешно ползли по стене, по большим часам, по плакату с изображением Виктора Цоя и портрету Сталина, который Миша однажды нашёл во время уборки в помещении за сценой в актовом зале и незаметно утащил домой. Историю России парень любил и прекрасно понимал, что скоро этот портрет бестолковые училки выставят на свалку. Это черта времени - невежество и безразличие. Поэтому с чистой совестью приватизировал вождя для своей комнаты, чего, как и ожидалось, никто не заметил.

Тётя - так та вообще оценила произведение соцреализма более других, и даже завела привычку: когда у неё бывало хмурое настроение, сопровождаемое пересказом племяннику всех плохих новостей страны, она подходила к стене, смотрела на Иосифа Виссарионовича, затем переводила взгляд на город за окном и, вздохнув, произносила:

 - Он – то бы им всем вломил хороших!

«Фиников в дорогу» - мысленно договаривал Мишка, и после этого в душе сразу воцарялась гармония с этим несовершенным миром. Мелочь, а приятно.

Приняв вертикальное положение, парень отправился на кухню, где за пару минут зажёг синий газовый цветок и залил в чашку крепкой чёрной заварки. Он любил пить по вечерам именно такой чай, это непередаваемо очищало голову от лишних суетливых мыслей. Вот и сейчас у Стальцева была острая потребность в этой ежедневной процедуре.

Пока вода в чайнике доходила до точки кипения, у Михаила было немного времени обдумать грядущий день. Придётся сходить в школу, хоть и нет ни сил, ни желания. Лень, попросту говоря. Но если удариться в анархию полностью - тогда эта камарилья завучей и прочих «важных людей» начнёт зудеть чересчур громко. Удивительная хладнокровность и безразличие к страшным в начале средней школы наказаниям пробудились в душе молодого человека не вчера и не месяц назад. Это началось даже раньше наступления одиннадцатого класса. Почему? Да просто смотрел вокруг себя, делал выводы, не забывал, как "справедливо" к нему отнеслась биологическая мамашка... Продалась фарцовщику, и она не единственная такая. Все эти человечки - из одного теста. Считают, что у них есть моральное право судить и указывать, хотя единственное их право - заткнуться и молчать, чтобы сохранить вид умных и честных.

Возможно, эта философия и отдавала юношеским максимализмом, но вряд ли можно было бы упрекнуть Мишины рассуждения в полной необъективности: справедливости в мире, как таковой, не существует, и можно только незначительно подобраться к ней в том или ином деле. Настоящая любовь, впрочем, как и дружба, случаются единожды, но не факт, что в восемнадцать лет. И, разумеется, самое грустное – добро не всегда побеждает зло, и трудно вообще разобраться, где это добро, а где дьявольщина чистой воды.

Итак, переться в школу завтра было нужно без вариантов, во имя собственного же спокойствия. Ну да ничего, уроки в начале их последней школьной весны – ленивая тягомотина. К доске вызывают редко, он, в целом, всегда готов импровизировать (тому способствовала начитанность и хорошо подвешенный язык). Так что один прилежный день в школе ничего не испортит.

Засвистел чайник. В одно плавное движение Миша оказался рядом и выключил конфорку. Ещё минуту спустя он размешивал сахар в чае, любуясь на сумерки, обрубившие последние багряные лучи закатного солнца. Скоро наступит Ночь… Многие поэты и художники неспроста любил это время суток больше всего – открывается новое дыхание, совершенно иное, чем в сутолоке дня. Только оно помогает говорить просто о великом и сложном. И ничего больше…

Каждая ночь приносила в жизнь Михаила что-то важное. Речь, естественно, не о материальных благах – важным он считал мысли, открытия, убеждения. Сегодняшняя ночь уже второй раз за последнюю неделю принесла грустное осознание: не так зря было оставаться до одиннадцатого, зря он остался до одиннадцатого именно в этой школе. Такого объёма подхалимажа, заискивания, человеческой глупости со стороны взрослых преподавателей он не видел нигде и никогда. Наверняка и в других школах не лучше (Мишке ведь было не с чем сравнивать), но главное не в этом… Школа – это первый серьёзный коллектив в жизни каждого человека, а получается, в этом первом коллективе ребят учат вот такие гнусные личности. Нет, Личность для них – слишком шикарное определение. И кто потом вырастет из этих ребят? Такие же подхалимы, лизоблюды, интриганы, у которых нет ни сердца, ни души. А ещё Стальцев поймал себя на мысли, что и он, возможно, уже отчасти превратился в такое существо. Жаль, что это не определить, просто взглянув в зеркало…

Сполоснув чашку и пройдя в свою комнату, парень лёг на кровать и надел большие наушники, из которых мгновение спустя полился грустный гитарный мотив Александра Башлачёва - любимого барда покойного Мишиного отца:

Наш лечащий врач согреет солнечный шприц

И иглы лучей опять найдут нашу кровь,

Не надо, не плачь, лежи и смотри,

Как горлом идёт Любовь –

Лови её ртом, стаканы тесны,

Торпедный аккорд – до дна,

Рекламный плакат последней весны

Качает квадрат окна…

 

Незаметно накатывал сон. Сквозь пелену дрёмы Стальцеву виделся тот самый квадрат окна, в который шагнул СашБаш в далёком 88-м году. Слабость? Наверное. Ему, Михаилу, хочется увидеть не только холодный апрель и тёплый зелёный май, но и посмотреть всё это в повторе десятки раз.

 

Никакой последней весны. Только для этой никчёмной школы.