Советский Твин Пикс...

 В 1990 году, на исходе советской эпохи, в журнале "Пионер" - издании, предназначенном для правильного воспитания, для рассказов про хозяйственных вожатых и полезных дел - вдруг появилась повесть Эдуарда Успенского с почти считалочным названием. А по сути хрестоматия современной демонологии, выросшей не из Библии, а из школьного фольклора. Загадочное в которой работает, как переработанная тревога детей, которые не умеют объяснить мир и вместо этого создают чудовищ. 

Но повесть Успенского - не детская страшилка, какой кажется на первый взгляд. Это советский "Твин Пикс" пугающе синхронно появившийся вместе с культовым сериалом Дэвида Линча. Где вместо агента ФБР Купера - Виктор Рахманин, практикант милиции, вместо кофе и вишнёвого пирога - чай в эмалированной кружке, а вместо Лоры Палмер - дети, задушенные таинственной Красной Рукой.

И как Купер, Рахманин ведёт дневник, только вместо диктофонных заметок рапорт в серой папке с грифом "не подтверждено". Как Купер, он сталкивается с вещами, в которые не верит, но пытается понять. Как Купер, он один между долгом и бессознательным, замятым, не объяснённым, не проговоренным.

Счастливым детством Успенский сделал эпицентр ужаса и не прикрыл его ни идеологией, ни спасительной логичной взрослостью. Взрослые в повести присутствуют исключительно, как фон. В ней почти нет родителей, есть только начальство (бессильное), свидетели (потрясённые), и сам герой. Потому что настоящий страх - не в руке, вылезающей из стены, не в зелёных пальцах, а в закрытой комнате, где все забыли про того, кто в ней живёт.

Эдуард перенёс дух конца империи в детскую реальность, не разрушив при этом ткань повествования. Тут он не просто шутник в своём традиционно союзмультфильмовском стиле, а скорее перестроечный Данте, ведущий читателя через школьный ад, где вместо Вергилия - одноклассник с фонариком, а вместо чертей - голоса из труб в санузле.

Но главное, что сделало повесть выдающейся, это внутренний конфликт Рахманина, начинавшего с позиции протокольного разума, а закончившего, как невольный участник шизомистического спектакля, где каждая новая история, возможно, отпечаток давно ушедшего поколения.

Так что же это всё-таки такое? Служебный нуар с мистическим следствием и предчувствием системной катастрофы? Или посвящение последним пионерам, написанное детским языком, но со взрослой болью?

А может готическая хроника последних советских сумерек о том, как легко потерять детей, если перестать слушать, что они шепчут в темноте? Или протокол последнего контакта с иррациональным, подписанный рукой, которая никогда не вылезала из стены, потому что всё это время была нашей собственной?

И то и другое будет верным. Но в сухом остатке  "Красная рука, Чёрная простыня..." -  это ни много ни мало манифест своего времени, "Зеркало" Тарковского для тех, кто слушал "Пионерскую зорьку". Все мы когда-то были детьми и верили, что взрослые всегда знают, что делать. А оказалось - не знают и боятся не меньше нас.