Последний учебный год в школе

Десятый класс… Оглядываюсь назад на прошедшие годы и не верится, что провела в школе десять лет, выросла под ее опекой, воспитала характер. В младших классах казалось, что учению не предвидится конца, и школа — если это не навсегда, то после нее сразу можно готовится к пенсии.

Уже давно стала привычной смена календарного цикла: осень — начало учебного года, золотая пора; зима — время напряженного ученического труда, новогодние праздники с елкой; весна — радость первого тепла, уборка в парке; лето — тепло и безделье, грозовые дни, чтение любимых книг и волшебство летних каникул.

И вот, - конец школьному существованию, больше ничего этого не будет. Впереди — полнейшая неизвестность, даже растерянность перед жизнью.

Именно в десятом классе я познала страх одиночества. Со мной уже не было друзей детства: кто-то просто уехал, кто-то выбился в отличники и водил дружбу только с равными себе, а я ходила в середняках и портила им репутацию, а самое главное — рядом не было  Марка.

Возможно по этой причине я вспомнила про оставленные недописанными истории о ролевых играх, придуманных мной два года назад и теперь, пытаясь избежать одиночества, жила только той жизнью, наполненной счастьем и безоблачными днями.

Все меня спрашивали, зачем я это пишу? Но как и где я могла найти ответ на этот вопрос? Разве я могла осознавать ценность или ущербность своего стремления писать рассказы, которые были больше, чем просто выдумка воспаленного ума? Теперь я понимала почему это происходило: я хотела убежать от себя самой.

Этот последний учебный год начался как обычно. Первого сентября школа приняла новых учеников, а с нами она уже готова была прощаться. Как всегда, с высоты школьного крыльца звучали речи, напутствия, но среди учителей не было его.

Я представила, как он проводит линейку в новой школ, а ведь раньше я ждала первое сентября именно из-за него, из-за той особой атмосферы, наполненной его присутствием, и я всегда тайком наблюдала за ним и восхищалась им.

А теперь мне просто не интересно без него. Еще К-В  нагоняет тоску, когда сверкают на солнце его очки в золотой оправе.

Мне остается только с завистью смотреть на первоклашек — какие у них сейчас заботы? А нам, десятиклассникам, с первого дня пообещали завал учебой и никакой спокойной жизни — уже  сейчас нужно думать о выпускных экзаменах. Все классы первой смены заходят в здание школы поочередно: коридоры и кабинеты пахнут свежей краской так волнующе приятно.

Едва прошли в кабинет математики и расселись по местам, как К-В заявил:
- Нам раскачиваться некогда. Год последний. Лучше сразу взяться за дело, отработать свое, а там — гуляй на все четыре стороны!

К своему предмету он всегда относится ревниво.

Прошла неделя, и он попросил меня остаться после урока для серьезного разговора. Он спросил, помню ли я «тот» день в августе? Конечно же, я отлично помнила тот день. Он упрекнул меня за то, что я не держу слово. «Какое же это «слово», - подумала я, - если ты выбил его из меня почти силой!»

Он сидел за соседней партой и, изображая разочарование, ждал от меня объяснений. А я едва ухмылялась и смотрела на него укоризненно. Не дождавшись ответа, он отступил меня как-то уж легко, без сожаления. Кто знает, прояви он тогда больше внимания и тактики, может я и постаралась бы ради него, ведь любовь творит чудеса; но он, кажется, считал, что давя на мою совесть, он добьется лучших результатов, и от этого во мне еще сильней росло чувство презрения. Но это чувство иногда было сдобрено большой порцией желания привлечь к себе его внимание, а быть может я просто играла на его самолюбии.

В дни, когда первой парой уроков была математика, я приходила пораньше, чтобы успеть списать не решенную дома задачу, а то и просто ради собственного удовольствия, чтобы покрасоваться перед К-В и первой сказать ему «здравствуйте».

Я уже давно заметила, что математик появлялся в школе раньше всех учителей и  старательно выписывал на доске задания (его руки почти всегда были белыми от мела.), потом выходил и закрывал дверь кабинета; мы с ним здоровались, и до начала уроков он  больше не появлялся.

Собравшиеся одноклассники толклись в коридоре, не имея возможности зайти в класс, а стало быть, подглядеть более легкий вариант задания, если намечалась контрольная.

Еще в начале первого полугодия К-В поставил нам условие: кто заявится в класс после звонка, будет наказан, то есть: останется стоять у двери в течение половины урока, а то и весь урок. Он снова и снова требовал от нас неукоснительного соблюдения установленных им правил, и все мало-помалу к этому привыкли.

Единственное хорошее слово, которое я могу сказать о К-В, это то, что он никогда не повышал на меня голос. Бывало, срывался на других девчонках, но на мне — никогда.

Не знаю, какие чувства он питал ко мне, и питал ли их вообще: часто он бывал требовательным, а вот резким — никогда. Даже если я не отвечала у доски, порой просто из вредности, он пытался бороться с моим упрямством до конца, но, ничего не добившись, отправлял на место. А когда я заглядывала в журнал, то в удивлении видела, что напротив моей фамилии стоят сплошные точки и нет ни одной двойки; мне даже становилось стыдно.

Зато когда дело доходило до контрольных, то здесь я по-настоящему испытывала его терпение. Меня всегда выводило из себя то, что у Кунаковой, которая бессовестно сдувала у меня решения примеров и задач, оценка всегда была выше, как будто это я была настолько тупой, что списывала у своей подруги.

Бывало, когда контрольная давалась мне особенно тяжело, я вообще не сдавала листов с решениями, а К-В никогда с меня за это не спрашивал и, удивительнее всего, даже не упоминал моей фамилии; но если кто-то другой тоже не желал сдавать пустые листы, К-В  непременно окликал их по фамилии и делал серьезное внушение, а мне такое своеволие всегда сходило с рук.

Но так было только с алгеброй. Что касалось геометрии, то я по-честному учила теоремы. К-В  часто проводил письменные зачеты и запрещал вынимать учебники из портфелей. На дом он давал учить по нескольку теорем, а в школе делил их на варианты и заставлял переписывать по памяти, сам же все время прохаживался вдоль рядов, как часовой, зорко следил, чтобы никто не списывал, а если. Случалось, замечал у кого-либо в парте учебник, отбирал до конца урока.

Иногда он вставал у задней стены, рядом с моей партой, и смотрел на класс внимательным взглядом. Меня это подчас раздражало, но утешало то, что он не лез в мои решения заданий. 


Однажды я изготовила шпаргалки, переписав в них все теоремы своим особенным, придуманным мной алфавитом, который состоял из  измененных прописных буквы русского алфавита перевернутых вверх ногами (им я пользовалась в том случае, когда нужно было написать что-то личное, и мне не хотелось, чтобы кто-то мог это прочесть).

И вот я выложила на парту эти шпаргалки и начала сдувать в открытую. К-В  подошел, посмотрел, но ничего не понял, поэтому ничего не сказал. Но больше я этим алфавитом никогда не пользовалась — К-В  мог догадаться, да и совестно было. Зато, если алгебра была последним уроком по расписанию, а К-В объяснял новый материал, то я и Натка Кунакова давали волю своим языкам. После пяти-шести уроков молчания, возникала потребность болтать о чем угодно,  и нас прорывало. К-В делал вид, что ничего страшного не происходит, а мы пользовались этой привилегией.

Однажды я проспала. Как не крути, а на урок алгебры мне суждено опоздать, поэтому решила не лезть из кожи  вон и не торопиться. С трепетом я постучала в дверь нашей классного кабинета и, затаив дыхание, переступила через порог. Обычно опоздавшим К-В читал нотации, подсчитывал время опоздания, заставляя стоять на виду у всего класса. Я же опоздала на целых пять минут и это грозило мне хорошей трепкой. Но К-В ничего не сказал, а мой взгляд, устремленный на него, обещал, что так больше не повториться; и он поверил и разрешил мне пройти на свое место.

Думаю, он потому прощал мне любой кураж, что уважал мое трудолюбие. Ведь я больше всех в классе радела за чистоту и порядок, да еще рисовала стенгазеты и плакаты, какие только могли потребоваться.

Между прочим, таким образом я добилась «блата» у Валентины, учительницы русского и литературы. Я рисовала ей на стенд рисунки к произведениям классиков и оформляла некоторые выпуски школьной «Литературной газеты», а она за это ставила мне оценки.

И все же, во время контрольных работ и письменных зачетов по алгебре, мне приходилось хуже всего. Я сидела на «камчатке» в полном одиночестве; у меня не было тех друзей, кто с готовностью мог предложить мне списать, зато у меня сдували все, кому было не лень, даже если выполненного мной задания было  совсем немного. В такие моменты я чувствовала себя очень несчастной, даже плакала потихоньку: я отворачивала голову к окну и смотрела  на голубей, ютившихся на крыше, на золотисто-розовые отсветы холодного зимнего рассвета, просто на голубое небо и мне все становилось безразличным.

Так прошла зима. На пороге была весна, уже повеяло теплыми днями. Всем классом справили  К-В День рождения, в благодарность за его самоотверженный труд, ведь ему пришлось немало намучиться с нами. Потом открылась школьная радиорубка, и на переменах стала звучать громкая музыка, да еще в каждом классе установили по динамику. Всем нам нравилась песня:

Во французской стороне, на чужой планете,
предстоит учиться мне в университете.
До чего тоскую я — не сказать словами.
Плачьте ж, милые друзья, горькими слезами...

В то время мы сходили с ума от этой песне.

К нашему К-В стали наведываться гости — бывшие учащиеся, выпускники прошлых лет, в основном девушки. Я часто видела их с математиком в коридоре у окна, возле нашего кабинета. Они о чем-то подолгу разговаривали, а я смотрела на них и думала — ну, уж я-то после школы ни за что к  К-В не приду.

Да только  такого не случилось, даже если бы я и передумала, так как К-В ушел из школы сразу после нашего выпуска. Вот и вышло: как были мы «сиротами» в родной школе, так и остались.

Не знаю, нужно ли завидовать тем десятиклассникам, которым устроили вечер встречи  после пяти лет окончания школы, и перед которыми мы пели  хором. А ведь нам такой вечер через те же пять лет вряд ли кто устроит. И как теперь живут мои дорогие одноклассники, я, наверное, никогда не узнаю, хотя мне доподлинно известно, что почти все девчонки уже давно повыходили замуж, нарожали детей, а я все маюсь в одиночестве и даже душу излить некому, разве что вот этой бумаге, на которой пишу.

Итак, кончилась наша привольная жизнь, приближалась пора экзаменов.