Московские байки с улицы Расплетина

  В Москве мы жили на улице Расплетина. Улица вполне себе приличная, хоть и не Арбат, — такая типичная московская декорация для жизни «среднего класса» с претензией на интеллигентность. За время нашей столичной ссылки (иначе этот период и не назовешь) мы обзавелись парой знакомых — из тех, что именуют себя «потомственными москвичами» в первом поколении.

Ну как «обзавелись»… Скорее, они прилепились к нам, как магнит к дверце холодильника. Если по-честному, роль клея выполняла папина чача, которую он щедро переправлял нам из Грузии в резиновых грелках. Да-да, в самых обычных, пузатых аптечных изделиях. Чача в грелке — это высший пилотаж кавказской конспирации: она сохраняла аромат весны в Кахетии и, вопреки законам химии, не приобретала привкуса резины. Видимо, градус был выше, чем моральные устои ГОСТа.

Рюмка такой чачи творила чудеса дипломатии, пробивая броню даже самого зажатого московского снобизма. Мы в друзья не набивались — было некогда. Наш домашний ураган по имени Ромка обладал встроенным мотором и антенной, которая ловила сигналы всех запретных удовольствий в радиусе километра.

Брат моего первого мужа, Яшка — ныне покойный (царство ему небесное, а квартирка — в зачёт), — был тогда женат всего полгода. Это был его личный рекорд семейной выдержки. Женился он на эффектной еврейской девочке из семьи, чья «коренная москвистость» выставлялась напоказ, как орден Ленина.

Мы пришли знакомиться. Я, по привычке, насторожилась, едва переступив порог. Тёща Яшки, дама в бархатном халате и с причёской «птичье гнездо в сезон линьки», прямо с порога, ни к селу ни к городу, выдала главный козырь:
— Мы, между прочим, коренные москвичи!

А я что? Я же как копьё — всегда ищу уязвимую цель. Моё внутреннее жало зашевелилось. Оно у меня, как известно, не спит — паразит такой, питается чужим пафосом. На фоне её халата с бахромой, явно спасенного из гардероба какой-нибудь недорезанной княгини, я почувствовала себя почти пролетарием.

— Правда? — спросила я с видом невинной овечки. — А в каком колене? Вы же евреи, верно? Просто, по законам империи, нам разрешили селиться в Москве только с 1859 года — и то исключительно купцам первой гильдии. Мой дед, Юда Борода, ашкеназ, как раз был таким купцом. У нас в семье долго хранился сертификат на право жительства в столицах — их на всю страну было всего двадцать пять тысяч. Вы, часом, не из этих двадцати пяти?

Тёща искривилась, как ложка в руках Ури Геллера. Весь её столичный лоск начал осыпаться, как штукатурка в хрущевке.
— Ну… у нас корни, знаете ли… с Украины. Муж вообще из Одессы.
— А-а-а! — обрадовалась я. — Ну тогда всё понятно. А то я уж испугалась, что вы с Остоженки времён Александра Второго, а мы тут в кроссовках…

Обед был заявлен торжественно, почти по протоколу Букингемского дворца. Но Ромка — дитя стихийного бедствия — внес свои коррективы. Он взобрался на диван и с грацией молодого вандала отправил на пол вазу. Не просто вазу, а «фамильный раритет» с мыльным налетом и трещиной эпохи раннего Хрущёва. Вдребезги. Ваза ушла в небытие, оставив после себя лишь облако пыли и театральный обморок хозяйки.

— Валерианку… срочно… — прошелестела тёща, прилипая к стене.

Нас пригласили к «кошерному» столу. На скатерти, пахнущей нафталином и непоколебимым самоуважением, лежал привычный советский пасьянс: оливье, залитое майонезом по самые уши, сыр, напоминающий строительный пластик, и варёная свинина, нахально вторгшаяся в этот «еврейский» этикет. Венцом стола были стратегические солёные бублики к «жидкому».

Тесть, человек с одесской пропиской в глазах, махнул рукой:
— Ну что тут сказать… Ай, пустое! — Он опрокинул рюмку. — Дайте этому шмайсеру кецик колбаски!
— Он у вас, конечно, интеллигент, — задумчиво добавил он, глядя на Ромку. — Но жевать должен учиться с колбасы. Или хотя бы с баранок! Он меня так рассмешил, что я аж печень почувствовал!

Бульон был моим гастрономическим проклятием — жидкий, мутный, как надежды на перестройку. Я вежливо отказалась.
— Можете кушать, — подбодрил тесть. — Я съел и, как видите, остался жить.

Тем временем Ромка организовал из бубликов артиллерийскую батарею и начал методичный обстрел тарелок. Метко. С расчётом. Траектория обстрела неизменно вела в сторону тёщиного халата. «Москвичи» считали минуты. Так быстро нас еще никто не подвозил до дома — предложили сами, едва Ромка потянулся к хрустальной сахарнице.

Вскоре в дело вступила моя черновицкая свекровь, Анна Моисеевна. Тот факт, что её Яшка не получает «жидкого», она считала геноцидом. Брак трещал по швам. Невестка же, при всей своей миловидности, обладала словарным запасом спящего кактуса.

А потом начались семидесятые. Яшка объявил себя сионистом. Это в те времена было равносильно объявлению себя инопланетным шпионом. Его не брали даже подметать дворы. Но он всё же подмёл. Не улицы, а наш сервант.

В семьдесят третьем он бодро покинул Совок, оставив нашу квартиру в состоянии музейного экспоната после набега кочевников. Забрал всё, что не было прибито гвоздями к полу. Особенно его вдохновило наше столовое серебро на двенадцать персон. Уехал Яшка не с идеями Герцля, а с нашими ложками, вилками и фамильными монограммами. Провёз! Волшебник, не иначе.

В Сан-Диего он не растерялся: нашёл в синагоге черновицкую барышню (землячку мамы — это святое) и сменил московскую прописку на калифорнийский загар. Пришел он к ней не с пустыми руками — жених с приданым, с серебром! Формально — не соврал.

Так наш Яшка продолжил освоение земли американской. А мы остались — без сервиза, но с байкой. И, как ни странно, с чувством глубокого удовлетворения. Не каждый день твоё серебро удостаивается чести эмигрировать в Калифорнию.

Вот такие московские байки. С легким фаршем, густым туманом и стратегическими бубличками к «жидкому».

Н. Л. ©