Портрет Камиллы

 Из дневников лорда Себастьяна Эштона.

19 октября, Год неведомый (ибо время здесь, в Шато де Нуар, кажется застывшим, как воск в мертвых свечах).
Прибыл вчера на закате. Маркиза де Фонтенуа – существо столь же засушенное, сколь ее титул древен; ее гостеприимство напоминает прикосновение паутины – легкое, но липкое. Цель моего визита, как ей кажется? Изысканная скука столичного денди, жаждущего сельской идиллии. О, наивная! Я приехал за Камиллой…
О ней ходят слухи в самых развращенных салонах Парижа. Говорят, ее красота – это яд в хрустальном бокале, ее белизна – не от природы, а от вечности, проведенной в тени. Говорят, ее поцелуи оставляют не румянец, а синеву. Искушение было непреодолимым. Разве истинный эстет не обязан вкусить от запретного плода, дабы познать всю гамму бытия? Ради нового ощущения я готов на многое. Даже на… вечность, если таковая предлагается на достаточно изысканных условиях.
Вечер. Наконец-то представлен. Гостиная, залитая дрожащим светом канделябров, слишком велика для столь малого общества.
Описывать ее красоту – все равно что описывать музыку соловья мертвому. Это бесполезно. Она – воплощение лунного света, пойманного в человеческую форму, но лишенного его безжизненной холодности. Волосы – водопад черного шелка. Глаза – бездонные озера, в которых тонут звезды и… что-то еще. Что-то древнее и голодное. Кожа? Ах, эта кожа! Мраморная, безупречная, но с подтекстом синевы, как у самых дорогих орхидей, тех, что цветут лишь раз в столетие и питаются гнилью. Она была облачена в платье цвета старого вина – или запекшейся крови? – струящееся по ее невесомым формам.
– Лорд Эштон, – ее голос. Шелковый шелест, змеиный свист? И то, и другое. – Ваша репутация опередила вас. Вы – ценитель… прекрасного. Член Арундельского общества, не так ли?
Она протянула руку. Холодная. Слишком холодная. Но в этом холоде была искра. Искра чего? Предвкушения? В ее прикосновении была сила, заставляющая забыть о банальностях вроде тепла крови. Мы говорили. О Бодлере. О Гюисмансе. О тщетности человеческой жизни перед лицом вечности. Ее суждения были остры, как кинжал, и столь же опасны. В них сквозила усталость веков и цинизм, рядом с которым мой собственный показался бы юношеским лепетом.
– Вечность, милорд, – прошептала она, когда маркиза задремала в своем кресле, – это не дар. Это проклятие для тех, кто слишком любит Красоту. Она неизбежно увядает, повторяется, наскучивает. Лишь мгновение имеет истинную цену. Мгновение… насыщения.
Ее взгляд скользнул по моей шее. Я почувствовал не страх, но странное головокружение, как от слишком крепкого абсента.

20 октября. Ночь – верная спутница Камиллы.
Она избегает солнца. «Оно вульгарно ярко и старит кожу», – говорит она с легкой гримасой, прячась за тяжелыми портьерами. Ее апартаменты – башня в восточной части замка. Двери всегда заперты. Слуги шепчутся. Одна горничная, свежая, румяная девчонка, внезапно «заболела» и уехала в поместье к родне. Лицо ее перед отъездом было мертвенно-бледным, а под глазами – синие тени.
Сегодня днем, пока Камилла «отдыхала», я бродил по бесконечным галереям шато. И нашел Его. Портрет. Висел в темном углу, в раме из черного дерева, покрытой пылью. Но сама картина… Она излучала странное свечение. Несомненно. кисть Марианеччи. Написанная с мастерством старых времен, она изображала Камиллу. Ту же ослепительную красоту, те же гипнотические глаза. Однако… что-то было не так. Уголки губ были подняты в загадочной полуулыбке. Но взгляд был не мечтательным, а хищным, ненасытным. И самое ужасное – портрет менялся. То появлялась тончайшая сеть морщин у глаз, то едва заметная дряблость шеи, то тусклый оттенок волос… Тень тления мимолетно ложилась на бессмертную красавицу с холста. И в углу, у рамы – темное, влажное пятно, похожее на… плесень? Или начало гниения?
Это было отвратительно. И невыразимо прекрасно. Истинное лицо Вечности? Или зеркало ее проклятия? Я не мог оторвать глаз. Красота, пожираемая временем прямо на моих глазах, – или галлюцинация? Разве это не высшая форма Искусства? Разве не ради таких откровений я ищу острых ощущений?

21 октября. Глухая ночь.
Сон не идет. Шаги. Легкие, как падающие лепестки, за моей дверью. Остановились. Долгие, долгие минуты тишины. Я чувствую взгляд. Тот самый, с портрета. Голодный. Пронизывающий дверь. Моя шея… она пульсирует. Притягивает. Как магнит. Безумие!
Вечером за ужином Камилла была ослепительна. Ее бледность казалась сиянием. Она пила только густое, темно-красное вино из кубка, похожего на чашу. Ее глаза неотрывно следили за биением вены у меня на виске. В ее речах сквозила странная нежность, смешанная с насмешкой.
– Вы любите жизнь, Себастьян? – спросила она вдруг, ее холодный палец коснулся моей руки. – Ее мимолетность, ее хрупкость? Или вас манит… иное? Постоянство? Сила? Чувство, которое не гаснет, а лишь разгорается с каждой каплей… эликсира?
Она наклонилась ближе. Запах… Запах лжи! Холодный, как земля в склепе, и сладкий, как увядающие лилии. И под этой сладостью – медный привкус. Крови. Несомненно.
– Я предлагаю вам не просто жизнь, Себастьян, – ее шепот обжигал холодом ухо. – Я предлагаю вам стать Искусством. Вечным, нетленным, как древние храмы Индии, как мой портрет… только без его жалких изъянов. Ваш ум, красота… ваша изысканность… они заслуживают большего, чем тлен могилы.
– Храмы созданы Британской Ост-Индской компанией. А ваш портрет...
– Не продолжайте! Какое это имеет значение? Искусство вечно. Так вы согласны?
Сердце мое бешено колотилось – не от страха, нет. От предвкушения. От ужасающей, порочной притягательности предложения. Стать вечным шедевром? Ценой чего? Моей души? Моей крови? Какая разница! Разве Искусство не стоит жертв?

Ночь. Не знаю какая. Время… потеряло смысл.
Я не выдержал. Любопытство. Проклятое, сладострастное любопытство! Ключ… старый ключ из коллекции маркизы… он подошел. Башня Камиллы. Темнота. Холод, проникающий в кости. И запах… Сильнее, чем прежде. Сырая земля. Гниющие цветы. И… медь.
Дверь скрипнула. Комната была почти пуста. Лунный свет из узкого окна падал на… гроб. Не саркофаг, нет. Простой, но крепкий ящик из темного дерева, стоящий на козлах. И рядом… Он. Портрет. Теперь он был почти невыносим. Краска пузырилась и отслаивалась, обнажая темную подоснову. Лицо казалось покрытым язвами времени, один глаз как будто затянула черная плесень. Ужас и отчаяние застыли на холсте. Зеркало ее проклятия.
И тут… крышка гроба сдвинулась. Беззвучно. Из щели показалась рука. Бледная, изящная. Знакомая. Пальцы с длинными, острыми ногтями впились в край дерева. И она… она… начала подниматься. Медленно. Как паучиха из своей норы. Ее волосы были растрепаны, платье (то самое, цвета старого вина) смято. Но ее глаза… Боже, ее глаза! Они горели в темноте. Алым, немигающим пламенем первобытного голода. В них не было ни усталости веков, ни цинизма. Только животная, всепоглощающая жажда.
Она увидела меня. Ее губы, такие совершенные, растянулись в улыбку, обнажая клыки – длинные, острые, влажные. Нет, не улыбку. Оскал.
– Себастьян… – Ее голос был хриплым шелестом, как ветер в сухих листьях на могиле. – Ты пришел… Сам. Как истинный ценитель… последнего Искусства. Искусства преображения.
Она сделала шаг ко мне. Холод от нее шел волной. Я не мог пошевелиться. Был парализован. Не страхом. Нет. Восторгом. Чистым, ледяным восторгом предвкушения. Стать частью Вечности. Стать шедевром ее голода. Красота через Ужас. Жизнь через Смерть. Это… это было совершенно.
Она приблизилась. Ее рука, холодная как могильный камень, коснулась моей щеки. Пальцы скользнули к шее. К пульсирующей вене. Ее дыхание… сладкое и медное… коснулось кожи. Губы прикоснулись. Острия клыков…

Эпилог (Найдено приколотым к дневнику)

Лорда Себастьяна Эштона более не видели. Шато де Нуар опустело вскоре после его исчезновения. Маркиза де Фонтенуа бесследно пропала. Слуги разбежались, разнося странные слухи о "спящей красавице" в восточной башне и о господине, который "слишком возжелал вечной молодости". Портрет Камиллы также исчез. Однако, в самых "темных" салонах Европы иногда появляются слухи… О необычайно красивом, бледном аристократе с гипнотическим взглядом и холодными руками, который коллекционирует необычные произведения искусства, особенно портреты. И о его таинственной спутнице, чья красота ослепительна, но от которой веет запахом могильных лилий и старой крови. Говорят, они ищут что-то… или кого-то. Новый холст для вечного шедевра.