***

ТУМАРКИН

Тумаркин появился на набережной, как это всегда бывает, — внезапно, будто бы из морской воды.
Старик с лицом итальянского святого, в потертом бежевом пиджаке, пахнущем давним табаком, воском и морем.

— Я, брат, скульптор, — сказал он коту, который спал в рыбацкой лодке. — Но не в смысле гипса. Я формую души.

Кот открыл один глаз. И снова закрыл.

Тумаркин носил с собой ящик. Он ставил его на землю, откидывал крышку — и доставал то фрагмент крыла, то чугунный череп, то бивень из стекла. Всё было как будто из сна какого-то инженера времён Вавилона.

— Люди не понимают, что искусство не для музея. Искусство — как весть. Или как забытая молитва, — говорил он, будто продолжая свой разговор с котом, морем, городом, с самим собой.

Дети звали его просто: Дед Тумаркин. Он позволял им трогать свои «вещи». Особенно — бронзовую ладонь, которую он называл «рука памяти».

— А это что? — спрашивала девочка с веснушками, указывая на цилиндр, вросший в кусок зеркала.

— Это пульс Земли, пойманный в марте восемьдесят шестого, — отвечал Тумаркин.

— А это?

— Это тот, кто плакал в августе девяносто первого.

Он никогда не просил милостыню, но всё время что-то получал — грушу, мяту, морскую соль, тень от паруса, даже обрывок газеты, где было напечатано:
«Скульптор Ига;ль Тумаркин вновь выставляется в Берлине».

— Это другой, — усмехнулся он тогда. — А я — просто Тумаркин. Без паспорта.

Когда пришёл июль, и морской ветер стал похож на дыхание пророка, он вдруг пропал.
Лодка осталась. Кот тоже. А из песка торчала половина бронзового уха.

И если прислониться к нему — можно услышать.
Сначала шорох. Потом голос.

— Внимай, кто не боится форм.
Искусство — это то, что останется, когда не останется даже памяти.