Мемории. Тетя Катя

Сестра моего прадеда тетя Катя, Екатерина Павловна Гусева (1885-1975), была питомица Императорского московского воспитательного дома, взятая оттуда во младенчестве в крестьянскую семью деревни Тропарево под Можайском и удочеренная прапрабабкой.

В начале 1910-х Екатерина, несмотря на противодействие приемной матери Ольги Андреевны и старшего брата Осипа, который после смерти отца вел семейное хозяйство, ушла в монастырь, о чем мечтала с детства. Скорее всего окончательно решиться на это ее подвигла трагическая смерть моего прадеда — ее ровесника и любимца сестер — погибшего в конце 1909 года в результате несчастного случая на заводе.

По семейной легенде, как-то зимой Екатерина, собрав вещи в узелок, сбежала из дому. Мать, обнаружив это, велела Осипу запрягать коня в сани, и родственники отправились в погоню. Следы вели через поле к проселку, впереди чуть ли не виднелась спина беглянки, но вдруг поднялась метель, да такая, что смирный крестьянский конь наотрез отказался идти дальше и начал дыбиться. Снегопад был коротким, но когда он прошел, Екатерины и след простыл. Написала родным она уже из монастыря.

На сохранившемся в семье альбоме видов Святой горы Афон есть дарственная надпись: «Монахине Екатерине Гусевой…» Судя по тому, что имени Екатерина не сменила, скорее всего, полного пострига она не принимала, а была рясофорной монахиней — инокиней (т.е. низшей, первой степени пострижения). После разгона советской властью монастырей тетя Катя жила в подмосковной Верее, служила просфорницей в церкви Святых Константина и Елены, затем регентом хора в храме Илии-пророка. Ее часто приглашали отпевать покойных в окрестные деревни. В 1971 году ей была назначена пенсия от Московской патриархии.

Была она человеком с непростым, доминантным характером. При ней всегда жили какие-нибудь старушки, которых она использовала как «келейниц» и нередко третировала, так же, как и нашу (последовательно: бабушкину, дядину, мамину, мою) безропотную няню Надежду Родионовну, приезжавшую вместе с семьей в Верею на лето. Ссорилась она и с племянницей Александрой — моей бабушкой, но при этом любила двоюродную внучку Веру, мою будущую маму, и обучила ее читать по-старославянски и делать красивейшие цветы из гофрированной бумаги.

Помню тетю Катю сидящей на крыльце дома в Верее в глухом черном платье мешком и белоснежном платке на голове. Глаза полуприкрыты, губы плотно сжаты, руки сложены под грудью. У ног ее — пушистый бело-рыжий кот Барсик.

Помню еще, как весной своего последнего года на Пасху тетя Катя приехала в Москву. Она ночевала в маминой комнате, я — у бабушки с дедом. Раннее утро, я просыпаюсь, в окно комнаты ярко светит солнце. На столе в солнечных лучах расставлены куличи, крашенные яйца, пасха. Тетя Катя с няней, стоя перед столом, выпевают молитву. Бабушка у них за спиной подпевает. Все необыкновенно красиво — и свет, и звучание молитвы…

По воспоминаниям мамы, одно из первых слов, которое я произнес, было «Катя», и произошло это на даче в присутствии тети Кати. Растрогавшись, она ушла избу и возвратилась с иконой Спаса Нерукотворного, которой благословила меня и отдала для меня маме.