Юбилейное. 1825 2025. Выпуск 7

      Ал. Разумихин

     (Продолжение)

      Декабристы. Слова и дела.

      Факты и события. Выпуск 7

                Истории вообще не бывает. История — это то,
                что в данный момент считается историей.


      ПОЧЕМУ В 1825 ГОДУ ВОЗНИКЛА ТЕМА ПАРИЖА 1814-го?

   Соглашаясь, что Александр I был человеком страстей, среди которых одна из первейших была основана на безмерном желании, чтобы его любили, позволю себе начать с маленького лирического отступления.

Если, будучи в Париже, вам захочется прогуляться среди зелени вдали от скопления людей и прежде всего туристов, советую заглянуть в «Парк Бютт-Шомон» (Parc Bute Chomont). Это пятый по величине парк в Париже, после Венсенского и Булонского леса, «Парка Ла-Виллет» и «Сада Тюильри». Место для него было выбрано Наполеоном III в середине XIX века, а создание приурочили к Универсальной выставке 1867 года. Парк возводился как ода промышленным достижениям и демонстрация возможности человека в преображении созданного природой ландшафта. Он раскинулся на 25 гектарах на четырёх холмах, с которых открывается прекрасный вид на весь Париж и даже окрестности. Самое красивое в нём — озеро с островом посередине, который венчает 50-метровая скала, на вершине которой храм Сибиллы (Бельведер Сивиллы), по форме напоминающий ротонду в римском стиле.

В начале XIX века, эта местность называлась «Лысой горой». Высотка, вошедшая в русскую историю. На ней в марте 1814 года размещалась главная квартира русской армии, дошедшей до Парижа. Отсюда Александр I разглядывал окрестности Парижа. Именно сюда русскому императору доставили известие о подписанной французами капитуляции. Так что между парижской «Лысой горой» и московской «Поклонной горой» есть «некоторая» несхожесть. Для сравнения: тогда Александр I отменил унизительный обычай поднесения победителю ключей от города (хотя иной раз можно прочитать, что маршал де Мармон вручил-таки ключи от Парижа российскому императору Александру I. Будь так, смею думать, мы не преминули бы хоть раз где-нибудь их продемонстрировать).

Здесь наш император определил дальнейшую судьбу Парижа, наказав передать войскам, что «разница между нами и французами, входившими в Москву, та, что мы вносим мир, а не войну».

Здесь в ночь c 17 на 18 марта, было написано воззвание к жителям Парижа, которое должно было открыть им их участь:

«Жители Парижа! Союзная армия у стен ваших. Цель их прибытия — надежда искреннего и прочного примирения с вами. Уже двадцать лет Европа утопает в крови и слезах. Все покушения положить конец её бедствиям были напрасны, потому что в самом правительстве, вас угнетающем, заключается неодолимое препятствие к миру. Кто из французов не убеждён в сей истине. Союзные монархи чистосердечно желают найти во Франции благотворную власть, могущую укрепить союз Франции со всеми народами и правительствами, a потому, в настоящих обстоятельствах, Парижу предстоит ускорить всеобщее примирение. Ожидаем вашего мнения c нетерпением, внушаемым огромными следствиями, какие должно произвести ваше решение. Объявите его, и оно сейчас же найдёт защитников в армиях, стоящих у ваших стен. Союзники займутся попечениями и мерами охранять Париж и ваше спокойствие; в столице не будет военного постоя. С сими чувствованиями обращается к вам, стоящая у стен ваших вооружённая Европа. Спешите соответствовать доверенности, возлагаемой ею на вашу любовь к Отечеству и ваше благоразумие».


Как вы понимаете, Франция в 1814 году после взятия Парижа русскими войсками с ужасом ждала насилия солдат-победителей — мести за московский пожар 1812 года. Однако Париж не постигла участь Москвы. Хотя союзная армия намерена была учинить в Париже погром — прусский король, в отличие от Александра I, хладнокровно счёл, что это удобный случай отомстить за все несчастья, обрушившиеся на Россию и Пруссию по вине французов. Король не мог даже поручиться за то, что сможет удержать прусских солдат. А посему наведением порядка в своей собственной армии попросил заняться российского императора.

Ситуация была не шуточной. Ненависть к французам за бесчинства, учинённые ими в Европе, могла обернуться 2-й Варфоломеевской ночью на улицах Парижа. Но для Александра I месть Наполеону заключалась как раз в доказательстве и демонстрации морального превосходства русских. И ему это удалось. В отличие от французов, устраивавших в православных соборах конюшни, учинивших пожар в Москве, которую они бесстыдно грабили, уже на второй день оккупации разгромивших Московский университет и готовых взорвать Кремль, русский царь, войдя в Париж, не тронул Собор Парижской Богоматери, воспротивился странному намерению прусского маршала Блюхера взорвать мост через Сену и не дал роялистам снести колонну со статуей Наполеона на Вандомской площади.

Просвещённые Австрия, Великобритания, Пруссия и Вюртемберг меж тем в ультимативной форме требовали отдать город на трёхдневное разграбление, или же… компенсировать эти вполне обоснованные, на их взгляд, запросы выплатой из российской казны союзным войскам тройного годового вознаграждения. Даже брат и наследник российского престола цесаревич Константин Павлович, возглавлявший сообщество генералов и офицеров «суворовской школы», твердил о святости военной добычи и изъявлял желание потрясти парижан.

Заодно союзники срочно затребовали от России за полученное продовольственное обеспечение русских войск во время заграничного похода 360 миллионов рублей. В ходе переговоров удалось сократить эту цифру до 60 миллионов, и наше министерство финансов немедленно передало войскам антинаполеоновской коалиции 52 миллиона, которые устранили побудительные мотивы к мародёрству.
И ещё в качестве вишенки на торте по приказу Александра I были освобождены полторы тысячи пленных наполеоновских солдат, пленённых в ходе французской кампании.

Во французскую столицу император въехал триумфатором на белом коне под восторженные крики парижан, осыпаемый цветами. Да, ему очень хотелось понравиться французам, которых он победил. Сначала силой русского оружия, а потом великодушием... Так Россия рассчиталась с Францией за сожжённую Москву.
Вместе с ним въезжал в Париж семнадцатилетний Великий князь Николай Павлович. Факт редко упоминаемый и далеко не всем известный. Но я не уверен, что его следует расценивать будто тем самым Александр I приобщал своего младшего брата к государственным делам с ранней юности, как это предлагал историк Александр Боханов, концепция которого преимущественно проявила автора в качестве поклонника и проводника неизменной стойкости самодержавно-православных убеждений Николая I и его священного царского служения. Хотя, безусловно, позже Николай Павлович присутствовал на Венском конгрессе четырёх великих держав — победительниц Наполеон и сопровождал брата-венценосца в его визитах в Англию, Австрию, Пруссию. В моём понимании есть разница между «присутствовал, сопровождал» и «участвовал».
Для любителей исторических подробностей могу добавить несколько уточнений. В обывательском мнении сложилось и культивируется до сих пор весьма превратное мнение, например, по поводу порядка, в каком войска союзников вступали в Париж.

 Многие полагают, что раз Россия сумела фактически уничтожить Великую армию и Париж капитулировал главным образом русским корпусам, а условия капитуляции исходили от самого Александра I, то и въезжал в поверженную столицу первым российский император. Но первыми, не удивляйтесь, в город вступили не русские воины. Колонну победителей возглавляла австрийская гренадёрская бригада, за которой следовала русская лёгкая гвардейская кавалерийская дивизия, за нею — прусская гвардейская кавалерия, а затем шли остальные русские войска: гренадёрский корпус, дивизия гвардейской пехоты, три дивизии кирасир с артиллерией. Командовал колонной генерал от кавалерии Николай Раевский, а среди русских военачальников ехал и сам Александр I. Таким образом он вполне потрафил желанию своих союзников «быть первыми». Так что и им хотел понравиться наш император. Он всем хотел нравиться.

Было так: «Ровно в восемь часов утра к царскому крыльцу подвели лошадь по имени Марс; государь сел на неё и во главе своего войска поехал в Париж». Марс — любимый императором мекленбургский белый боевой конь — жеребец. И как вспоминали очевидцы, восседающий на нём тогда Александр I был в форме кавалергарда: зелёная куртка, золотые эполеты, серые штаны, шляпа с перьями. Ему 37 лет, он близорук и немного полноват. Но по сию пору пишущие об императоре, особенно женщины, видят в нём красавца, находя его божественно привлекательным.

Примечательный штрих, характеризующий российского монарха, освободителя Европы, въезжающего в Париж. Оборотившись к ехавшему рядом с ним генералу Ермолову, Александр I говорит: «Ну, что, Алексей Петрович, теперь скажут в Петербурге? Ведь, право, было время, когда у нас, величая Наполеона, меня считали за простачка». Как видим, критерий: «что станет говорить княгиня Марья Алексевна», вес;м даже среди монархов-триумфаторов.

Но вернёмся к российским солдатам и парижанкам. Русские казаки виделись парижанкам не слишком утончёнными и деликатными. Уточню маленькую деталь: это были преимущественно наши донские и уральские станичники вместе с калмыками. Да, случалось, что они, по свидетельству современника, «взламывали паркеты, чтобы растапливать свои полевые кухни на Елисейских Полях». Но тем не менее в Париже не пострадало ни одно здание, жёстко пресекались мародёрство и грабежи (расхищения картинной галереи Лувра не случилось). Русские победители демонстрировали великодушие в отношении жителей столицы. И, надо сказать, шаловливые парижанки тепло привечали вчерашних врагов французов. Что, впрочем, как убеждает дальнейшая история не прибавило французам любви к русским.
Но мы ведь не о французах, а об Александре I.

Модный ныне тренд в оценке его современными историками довольно однозначен. Как можно судить по историческому портрету Александра I, созданному его горячим поклонником С. В. Мироненко, «В этом он был весь: всё понимающий, хранящий в глубинах души свои истинные пристрастия и принципы, осторожный и внимательный политик». И ещё в полемике с инакомыслящими:

«Невольно вспоминаются оценки, данные ему мемуаристами и историками: робкий, двуличный, пассивный и т. д. Да о нём ли всё это было сказано? Реальная жизнь показывает нам совсем иное — натуру целеустремленную, властную, исключительно живую, способную на чувства и переживания, ум ясный, прозорливый и осторожный, характер гибкий, способный к самоограничению, к мимикрии, учитывающий, с какого рода людьми в высших эшелонах российской власти приходится иметь дело».

Историка, который придерживается не столь отлакированного взгляда, найти не составляет труда. Уже упоминавшийся Л. М. Ляшенко, рисуя свой портрет «самодержавного республиканца», пытается совместить полярные оценки, даваемые историками, личности и царствованию Александра I настолько, что порой на память приходят знаменитые слова про коня и трепетную лань. У него нет сомнений относительно самого непостижимого из российских монархов: он «великодушный и деспотичный, робкий и отважный, до конца жизни считавший себя республиканцем, но решительно пресекавший любые попытки посягнуть на его власть».

Такой подход, не буду говорить: плох он или хорош, позволяет на всё смотреть философски, то есть в зависимости от факта приоритета желаемого: стакан наполовину полон или наполовину пуст. В просторечии эта психологическая идиома выглядит как «чего изволите?»

Склонны считать, что «скромность, умеренность, желание радовать подданных гуманностью власти сквозили не только в словах монарха, но и во многих его действиях» — пожалуйста.

Предпочитаете думать, что «Александр заботился <…> о том, чтобы варварские традиции и установления, доставшиеся ему в наследство, если не исчезли, то, во всяком случае, не бросались бы подданным в глаза» — читайте занимательную историю: «Однажды он попытался обратить в свою веру командира гвардейского корпуса Фёдора Петровича Уварова. “Выезжая сегодня в город, — сказал ему царь, — я обогнал лейб-гренадёрский батальон, шедший на ученье, и с ужасом увидел, что за батальоном везут воз палок (шпицрутенов. — Л. Л.)”. На это Уваров отвечал, что без этого, к прискорбию, обойтись нельзя. Тогда государь сказал ему: “Вы хоть бы приказали прикрыть эти палки рогожею”. Солдатам от этого, конечно, легче бы не стало, но грубость власти была бы не так заметна». Правда, читателю приходится гадать, кому принадлежит последняя фраза — царю или автору книги.

О противоречивом характере императора пишут все, кто берётся обрисовать его жизнь и деяния: и современные авторы, и советского периода, и дореволюционного, и зарубежные, которые тоже не обходят вниманием личность царствующего Александра I.
Швейцарский историк А. Валлотон, собственно, прежде всего и констатирует противоречивый характер императора, но убедительных причин этой противоречивости не находит:

«Александр был, без сомнения, самым сложным, изменчивым и противоречивым в своих высказываниях и действиях — до такой степени, что его часто обвиняли в двуличии и даже лицемерии. То мирно, то воинственно настроенный, из скептика превратившийся в глубоко верующего человека, либерал на словах и реакционер на деле, великодушный и деспотичный, добрый и жестокий, вдохновлённый и подавленный духом, робкий и отважный… властный и упрямый под обманчивой маской мягкости — он испытывал настоящие душевные муки и играл на публику, как тщеславный актёр».

Приходится констатировать, что объявление того или иного царя самым сложным, изменчивым и противоречивым в своих высказываниях и действиях давно стало непреложной частью исторических толкований и выкладок.
Главной отличительной чертой царствования Александра I русский историк на рубеже XIX—XX веков А. А. Корнилов назвал противоречие, присущее императору:

«Сделавшись давно уже резким противником революционного движения всякого рода, Александр оставался, однако же, вместе с тем убеждённым сторонником либеральных доктрин и… был верен своим мечтам о либеральном политическом переустройстве России. Он старался… открыто подчеркнуть ту разницу, которая существовала в его глазах между либеральными взглядами и проявлениями революционного духа».

Воспитатели цесаревича придерживались западной ориентации (иного и не могло быть): это не шутка, когда можно встретить фразу: душой Великий князь Александр был за наполеоновскую Францию, а умом за Англию. Сращивание либеральных идей французских свободолюбивых просветителей, и реальной экономики устоявшегося крепостного права, традиционное увлечение армейскими парадами, помноженное на боязнь зловещих дворцовых интриг, знакомых ему не понаслышке — таков психологический портрет внука Екатерины II, которого четвёрка приближённых императрицы, Пален, Зубов и два брата Панина, возведённая в графское достоинство, отправила царствовать.

Насколько эта разновекторность соответствовала противоречивым представлениям новой эпохи и масштабности задач, которые предстояло решать России — вот, собственно тот критерий, по которому надо определять горизонты личности Александра I и роль императора, 24 года правившего великой страной, определив её состояние, какое досталось его брату Николаю.

Кто больше идеализировал «самого таинственного» царя: советские историки, которые следовали партийным идеологическим установкам, западные мудрецы специалисты-политтехнологи по России, или сегодняшние отечественные, ставшие переиначивать предшественников — это тема особого разговора, что называется, не здесь и не сейчас.

Сам Александр I чуть ли не с детства, зная, что Екатерина II намерена передать престол не Павлу, а ему, публично заявлял, что не хочет царствовать. Ладно, это в детстве, а позже? В мае 1796 года (когда ему 19), то есть за пять лет до восшествия на трон, он писал А. П. Кочубею:

«…мой любезный друг, я сознаю, что рождён не для того сана, который ношу теперь, и ещё менее для предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или другим способом. Вот, дорогой друг, важная тайна, которую я уже давно хотел передать вам; считаю излишним просить вас не сообщать о ней никому, потому что вы сами поймёте, что это нечто такое, за что я мог бы дорого поплатиться. В наших делах господствует неимоверный беспорядок; грабят со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется, изгнан отовсюду, а Империя стремится лишь к расширению своих пределов. При таком ходе вещей возможно ли одному человеку управлять государством, а тем более исправлять укоренившиеся в нём злоупотребления; это выше сил не только человека, одарённого, подобно мне, обыкновенными способностями, но даже и гения, а я постоянно держался правила, что лучше совсем не браться за дело, чем исполнять его дурно. Мой план состоит в том, чтобы по отречении от этого неприглядного поприща (я не могу ещё положительно назначить время сего отречения), поселиться с женою на берегах Рейна, где буду жить спокойно частным человеком, полагая своё счастие в обществе друзей и в изучении природы».

А в 1817 году, во время одной из своих поездок на юг, он в присутствии нескольких лиц высказался несколько иначе: «Когда кто-нибудь имеет честь находиться во главе такого народа, как наш, он должен в минуту опасности первый идти ей навстречу. Он должен оставаться на своём посту только до тех пор, пока его физические силы ему это позволяют. По прошествии этого срока он должен удалиться...»
«Что касается меня, — продолжал он с выразительной улыбкой, — я пока чувствую себя хорошо, но через десять или пятнадцать лет, когда мне будет пятьдесят...»
Что это, слова уже не мальчика, а мужа? Повзрослел, возмужал?

Георгий Иванович Чулков — почти забытое имя в русской литературе, писатель времён «серебряного века», автор работ о Пушкине, Тютчеве, Достоевском, больше известен книгой «Императоры России», которая несколько раз была переиздана за последние 20 лет. В ней автор старается быть объективным, насколько это у него получается. Он пробует избегать каких-либо резких оценок, предпочитает излагать факты и, рассказывая истории, мотивировать поступки людей, обязанных царствовать по рождению. В судьбе Александра I он находит самое парадоксальное — в молодости, до начала Отечественной войны тот дружил с Наполеоном и разделял взгляды декабристов на свободу.

Далее здесь я намерен предложить необычную подборку цитат из его документального повествования об Александре I, в котором 24 главы. Я хочу познакомить читателей с начальными фразами каждой из этих 24 глав и финальными строками его текста. Предварительно объясню, зачем в книге о Николае I столь большое внимание уделяю его предшественнику на троне. Я даже скажу, что работа Чулкова не самая лучшая среди других работ на избранную тему. Но любопытным образом подборка (примите её как краткий конспект произведения Георгия Ивановича) позволяет увидеть, от кого унаследовал Николай I царский скипетр и в каком состоянии принял он «дела». Что зафиксировал некий акт о передаче полномочий: власть сдал — власть принял.

Когда Александр был объявлен императором, ему было двадцать четыре года. Многомиллионная Россия была теперь как будто в его полной власти, ничем не ограниченной. Но с первых же дней своего царствования он убедился в том, что на самом деле эта власть была мнимая, что даже он в своей личной жизни вовсе не свободен, что любой российский гражданин больше принадлежит себе и собой располагает, чем он, самодержец.

В начале 1795 года уволен был Лагарп, и Александр совсем перестал учиться и работать. Современники уверяют, что он забросил книги и предавался лени и наслаждениям.
И вот наконец Александр сам взял в руки власть. Теперь он мог сам распоряжаться самодержавно судьбой многомиллионного народа. Когда-то Павел в одном из своих рескриптов объявил, что во Французской республике “развратные правила и буйственное воспаление рассудка” попрали закон нравственности... Александр был уверен, что ему не придётся писать таких мрачных рескриптов.

Александр с юных лет мечтал отказаться от власти и устроить свою жизнь, как частный человек, где-нибудь в тихой долине, а судьба неудержимо влекла его на вершины истории, туда, где свистели бури и откуда можно было видеть огромные пространства. Эта страшная высота не нравилась Александру.
С израненным сердцем, с больною совестью, без ясного понимания смысла жизни, вовсе не уверенный в своём праве на самодержавную власть и, наконец, с тяжким наследием нашей государственности, Александр изнемогал перед задачами, которые ставила ему неумолимая история.

В конце 1811 года для Александра уже было ясно, что неизбежно столкновение с Наполеоном, но в то же время он сам и все вокруг него чувствовали, что правительство и армия не готовы к этому испытанию.
Страшные события, надвигавшиеся на Россию, пугали воображение и смущали сердце. Незадолго до вторжения в наши пределы полчищ Наполеона в душе Александра опять возникли видения и мысли, которые он всегда старался гнать от себя подальше. Ему снова и снова мерещилось мёртвое, изуродованное лицо Павла, и ему казалось, что убийство отца — его личная вина и что, быть может, несчастия, обрушившиеся на Россию, — возмездие за его преступление.

Пять недель пребывания Бонапарта в Москве были для Александра самым страшным испытанием после 11 марта 1801 года. Император чувствовал, что все его торжественные слова о том, что он отрастит себе бороду и будет есть картофель с мужиками, нисколько не влияют на современников.
"Двенадцать лет я слыл в Европе посредственным человеком, посмотрим, что они скажут теперь", — говорил Александр в Париже в 1814 году. Самолюбие Александра в самом деле могло теперь насытиться.

Александр праздновал в Париже свою победу над Наполеоном. Перед ним в его воспоминании проходили торжественные декорации сражений.
Наполеон побеждён. Европа свободна. Александр, увенчанный лаврами, возвращается в Россию. Но странное дело — эти лавры и эта победа нисколько не радуют Александра. Напротив, он стал меланхоличнее и суровее.
Александр был очень точен и аккуратен. Его мундир был безукоризненно сшит. Он никогда не появлялся даже в домашней обстановке небрежно одетым. Его письменный стол был в идеальном порядке.

Вольнодумец, равнодушный к религии, Александр впервые прочитал Евангелие в 1812 году и был поражён необычайностью этой книги.
Декларацию Александра о Священном Союзе подписал благочестивый прусский король Фридрих-Вильгельм III и равнодушный к благочестию австрийский император Франц. Первый подписал, не колеблясь, а второй, увлечённый какими-то новыми музыкальными произведениями, долго не мог понять, чего от него хотят.
Веронский конгресс был последним политическим событием, в коем император Александр принимал деятельное участие. В сущности жизнь его как государя окончилась.

17 июня 1825 года, в пять часов пополудни, в кабинет Александра в Каменноостровском дворце ввели унтер-офицера 3-го Украинского уланского полка. Государь приказал запереть дверь, и они остались с глазу на глаз. Это был не совсем обыкновенный унтер-офицер. Его фамилия была Шервуд.
Но умер или не умер Александр Павлович Романов 19 ноября 1825 года в Таганроге — это в конце концов важно для его личной судьбы. Как император он умер давно. На Веронском конгрессе он уже был не более, как фантом прежнего величественного монарха. Он был призрак самодержавия. Его победила и убила революция, смысл которой он тщетно пытался разгадать.

Каково это принимать царство? Да, ситуация отнюдь не новая: дружинникам или гвардейцам свергать князя либо царя не в новинку. Вроде как традиция российская. Разве что Николай впервые эту ещё с боярских времён существовавшую и многократно опробованную практику прервал. Важный вопрос: какой ценой?

(Продолжение следует. Планирую каждые две недели выставлять очередной выпуск своей проды)