Пёс по имени Фрейд

Июльская жара только начиналась, она ещё не успела стать утомительной, но уже заявила о себе теплым разливом света, который лился в комнату через окна, освещая каждую пылинку в воздухе, как звёздную пыль в межгалактическом пространстве.
На стекле поблёскивали капли утренней росы, оставшиеся от ночного дыхания сада — и в них отражался рассвет, словно маленькие зеркала души мира, каждая капля — как отдельное сознание, пробуждающееся к новому дню.
Сириус лежал на широком подоконнике, вытянув лапки и поджав хвост, как настоящий философ в тени собственных размышлений. Его взгляд был прикован к чему-то за гранью — не просто к улице, а скорее к внутреннему пейзажу, где смешивались воспоминания, интуитивные образы и, быть может, вопросы, на которые ещё не было ответов.

В этот момент с лёгким топотом и привычной своей экспрессией вбежал Гарри. Он, как всегда, мечтал о чём-то великом — возможно, о миссии спасения Вселенной или о создании международной собачьей команды добрых дел — и в этом воодушевлении не заметил диван. С глухим «бум» он врезался в его спинку, отлетел на попу и, отряхнувшись, широко распахнул глаза:

— Сириус! Привет! Слушай, скажи мне честно.
Почему я постоянно делаю одно и то же движение? Почему я всегда врезаюсь во что-то, как будто весь мир из препятствий?

Сириус повернулся к нему неспешно, с той самой величественной медлительностью, с которой учёный в старой библиотеке закрывает книгу после многолетнего исследования. Его голос был мягким, но уверенным, будто он сейчас собирался не просто ответить — а инициацировать.

— Гарри.
Это вопрос осознанности. Осознанность — как прожектор, освещающий путь.
Если ты идёшь без света, то рано или поздно наткнёшься на край дивана, на свои собственные страхи, или даже на чью-то чужую границу.
Твоё тело всё время говорит с тобой, но ты бежишь вперёд быстрее, чем успеваешь его услышать.

Гарри вздохнул и, повесив уши, прошептал:

— Наверное, мне просто не хватает друга.
Того самого, настоящего, с которым можно бежать рядом, нюхать кусты и молчать по-настоящему.

Сириус слегка улыбнулся — взгляд его стал мягким, как у того, кто уже знает ответ, но не торопится с ним.

— Я знаю одного такого. Он живёт рядом. Но предупреждаю, он не просто друг.
Он будет зеркалом. А это не всегда легко. Но ты же хочешь этого по-настоящему?

Гарри аж подпрыгнул, как будто в нём вспыхнуло новое «да».

— Хочу! И, кстати, ты не поверишь!
Я книжку нашёл. Ну, как нашёл, утащил у хозяйки. Книга такая толстая и старая, и пахнет интересно.
Я прочитал, но там все какое-то сложное, то про сны, то про родителей, то про какую-то бессознательную тягу.
Но имя — ух! Имя у него просто квантовое и великолепное, Зигмунд Фрейд.

Сириус спрыгнул с подоконника, повёл хвостом, словно компасом указывая направление, и сказал:

— Тогда идём. Я познакомлю тебя с тем, кто сможет объяснить тебе и Фрейда, и сны, и главное , тебя самого.

Они вышли в тёплый, медовый воздух июля. Сад дышал влажной зеленью, улица лениво расправляла асфальтовые плечи под солнцем, и весь мир казался приветливым, как будто только что принял душ и надел белую рубашку.

Они дошли до соседнего дома — большого, с резными ставнями и духом чего-то старого, но живого.
Там, на ступеньке, сидел маленький, аккуратный пёс с проницательным взглядом.
Он напоминал миниатюрного профессора, только без очков — но с тем самым внутренним вниманием, которое обычно появляется у тех, кто умеет слушать не ушами а сердцем.

Гарри бросился было вперёд — как всегда, с раскрытой душой.
Но вдруг — неожиданно — пёс поднял лапу и сказал:

— Стоп.

Гарри застыл, глаза расширились.

— Это моя граница. Прежде чем впустить кого-то в свой круг, я обозначаю его. Это не про недоверие. Это про уважение. Уважение к себе.

Гарри моргнул несколько раз. Он сел, как будто у него внезапно отключились батарейки.

— Ого. А я думал, здесь всё вокруг — моё. Деревья, кусты, фонари, запах булочек из кафе. А тут ты — и такие слова…

— Меня зовут Фредди, — сказал пес, расправляя грудь. — Точнее, Фрейд. Зигмунд Фрейд. Не тот самый, конечно, но в чём-то даже лучше. Я — собачий психоаналитик.

— С-с-собачий кто?! — Гарри сполз на ступеньку, как будто она вдруг стала в три раза выше. Его лапки затряслись.

Сириус уселся рядом, выдерживая паузу, и тихо усмехнулся:

— Вот видишь, друг. Я ведь говорил — не просто друг, а зеркало. Психоанализ — это не про копание в чужих игрушках. Это про распутывание своих клубков.

Фредди, не теряя ни секунды, продолжил:
— Я знаю о страхах, вытесненных желаниях, о проекциях и теневых сторонах. Я ещё щенок, но внутри меня — целая библиотека наблюдений. Я умею различать, когда ты убегаешь, потому что боишься быть брошенным, и когда ты бежишь, потому что просто хочешь игру. Я слышу, где в твоём лае тревога, а где  радость.

Гарри моргнул:

— Ты… библиотека?

— Именно, — кивнул Фредди. — Вот, например, помнишь, как ты на той неделе утащил хозяйскую перчатку и бегал с ней по двору?

— Ну… да. Это была весёлая игра!

— Не совсем. Ты в этот момент обиделся. Она позвонила кому-то и не обратила на тебя внимания. И тогда ты решил: если меня не замечают, я устрою шоу. Перчатка была просто поводом.

— Ого… — Гарри задумался. — А если я просто кусаю швабру?

— Это пассивно-агрессивный протест. Ты не сказал «мне не нравится уборка», ты кусал её. Подменил фрустрацию действием. Классическая схема.

— А когда я ложусь пузом вверх, а потом резко вцепляюсь лапами, это…?


— Это тревожная привязанность. Ты зовёшь к контакту, но боишься, что тебя отвергнут. Это прямо с корочки учебника начинается, ещё до главы про «внутреннего щенка».

— Вау. А как ты это всё видишь и слышишь?

Фредди кивнул в сторону уха:

— Я слышу, где в твоём лае тревога, а где — радость.
Вот лай: гав-гав-гав!, с надрывом и эхо — это «пожалуйста, обними меня, я снова думаю, что не нужен».
А лай: гав! гав! — звонкий, с прыжком — это «эй, у меня праздник!».
Твоя энергия меняется, как будто у тебя внутри тумблер стоит: «страх» — «надежда» — «притворное безразличие» — «и снова страх».

— А я думал, я просто лайкаю мир.

— Ты лайкаешь, да, но не всегда.

Гарри запыхтел, почесал ухо.

— А когда я смотрю на кота с ненавистью, это что?

— Это проекционная зависть. Он спокоен, он независим, он всё время в дзене, и ты такой: почему у него есть доступ к своему внутреннему равновесию, а у меня — нет?! — и ты на него рычишь.

— Значит, всё сложнее, чем просто "я хороший мальчик"?

— Иногда ты хороший мальчик, — кивнул Фредди.
— Иногда — контролирующий диктатор с заниженной самооценкой. Иногда ты просто уставший щенок, который не понимает, как мир работает. Всё это — ты.

Гарри завис.

— А если я не знаю, кто я?

Фредди выдержал паузу, наклонил голову набок и серьёзно сказал:

— Тогда это отличный момент, чтобы начать знакомство. Можем записать тебя на курс «Ты — это больше, чем ты».

— Я приду! И вообще, иногда я думаю, что если не буду весёлым, то меня не будут любить.

Фредди посмотрел на него с таким выражением, будто услышал самое важное.

— А вот это, Гарри, и есть твоя первая честная реплика. Добро пожаловать на первый уровень Джуманджи.
Дальше будет чуть больнее, но зато с юмором и с печенькой.

И вот — знакомство и дружба состоялись.

Гарри был настолько воодушевлён, настолько пропитан восхищением и нежностью к этому прелестному пёсику, что у него внутри словно распустился в сердце цветок.
Он впервые за долгое время почувствовал, что его действительно понимают — не потому что он громко лает, не потому что он смешно подпрыгивает, а потому что кто-то сумел заглянуть глубже — туда, где прячется настоящее «щенячье Я».

Фредди в ответ мягко рыкнул, будто прочитал эту эмоцию, выпустил наружу одну из своих внутренних субличностей.
А он, надо сказать, умел этим искусством владеть на уровне старого мастера японского театра.
Только вместо масок у него были хвост, уши и тонкая настройка психоэмоционального диапазона.

И вот с достоинством великого психоаналитика он позволил своей глубокомысленной субличности аккуратно отойти в сторону, как будто сказал ей:
«Спасибо, ты сегодня хорошо поработала, а теперь иди отдохни, а я немного поваляюсь щенком».

И — на свет вышел другой Фредди.
Маленький игривый щенок, который радовался жизни, как будто она только что началась.

Он подпрыгнул и подбежал к Гарри, толкнул его носом в бок и захихикал,  в том самом внутреннем, щенячьем смысле. Уши торчком, хвост вихляется, глаза искрятся солнцем, а лапы так и просятся пуститься в собачий вальс.

Гарри сначала слегка опешил, а потом, потом его захлестнула такая волна радости, что он сам не заметил, как радостно гавкнул и бросился навстречу.
И вот они уже вместе катались по зелёной траве, как будто не было никаких психоанализов, никаких травм, проекций и схем привязанности.
Были просто два щенка, солнечные лучи, запах лета и абсолютное, щенячье «здесь и сейчас».

Они ковыркались, подлетали, падали, снова прыгали друг на друга, и всё это — с визгом, хохотом, легкомысленным повизгиванием и фыркающими звуками.
Здесь, в этом зелёном уголке сада, была совсем другая реальность — созданная из доверия, открытости и маленького чуда.

Сириус, величественный и молчаливый, наблюдал за этой картиной из-под старой скамьи.
Глаза его светились — нет, не просто от света, а от внутреннего одобрения.
Всё шло именно так, как он задумал.

Он любил выстраивать многоходовки в своей голове — такие хитросплетения, что и опытный шахматист бы завис на втором ходе. А потом виртуозно воплощал их в жизнь, как настоящий стратег с мягкими лапами и холодным носом.

Да, этот план был продуман до мелочей.
Сначала он дал Гарри почувствовать, что он потерян. Потом подкинул ту самую книгу. Потом — подвёл его к Фредди, зная, что в этом щенке заключён целый живой путеводитель по внутренним мирам. И сейчас, когда он смотрел, как два пушистых существа скачут по лугу, словно воплощение солнечного счастья, он знал: система работает.

Сириус величественно потянулся, зевнул, потом вытер лапой глаз и подумал:

— Ну что ж…
Первый уровень пройден. А впереди новый уровень «Гарри встречает своего внутреннего родителя».
Ох… Запасусь валерьянкой.

Он фыркнул, улыбнулся в усы (да, у него были почти усы — когда он хотел, он выглядел, как психотерапевт с кафедры «глубоких душевных процессов»), и медленно удалился в сторону дома.

А на траве тем временем звучал звонкий хохот, шелест щенячьих лап и пахло настоящим летом.

Конец?..

Нет. Это только начало.