Еврейское счастье Жака Иванова

детективная комедия в 2 действиях




место действия _ Франция, Швейцария
время действия _ весна 2018 года






действующие лица:

ЖАК Франье, финансист, 100 лет
ПЕНЕЛОП Фазель, его помощница, 40 лет
КРАНЦ Вольфганг, следственный судья, 45 лет
АМЕЛИ Лякомб, хозяйка фермы по разведению слив, 49 лет
МАРК Стенэ, искусствовед, фрилансер, 42 года
СИМОН Лякомб, студент, 23 года
ШАРЛИ Рамбо, его невеста, студентка, 23 года
НУАРЕ Оливер, бывший преступник, 43 года




ВНИМАНИЕ! Все авторские права на произведение защищены законами России, международным законодательством, и принадлежат автору. Запрещается его издание и переиздание, размножение, публичное исполнение, помещение спектаклей по нему в интернет, экранизация, перевод на иностранные языки, внесение изменений в текст при постановке (в том числе изменение названия) без письменного разрешения автора








Действие 1

СЦЕНА 1. Сад. Скамья напротив скульптуры, изображающей лестницу в небо. Стол, на котором стоит кружка. Входит Жак.

ЖАК. О! Моё чудесное снадобье уже ждёт. Чудно, дочка! Чудно. Ну, с очередным днём рождения, дорогой товарищ, спи спокойно и не тужи. За здоровье пьют стоя. Аминь. (Выпивает из кружки, садится на скамью.) Хорошо-то как, жить бы да жить, но так скучно, так скучно, ребята, не передать! Передать не могу, а жить – нате вам, пожалуйста. И солнышко встаёт, вздремнуть старику - самое то. (Напевает.)
Из-за леса, из-за гор
Едет дедушка Егор.
Сам на лошадке,
Жена на коровке,
Дети на телятках,
Внуки на козлятках. (Засыпает.)

По дорожке входят Пенелоп и Кранц.

ПЕНЕЛОП (жестом остановив Кранца). Пожалуйста, здесь, я вас приглашу.
КРАНЦ (остановившись). Могу я закурить?
ПЕНЕЛОП. Воздержитесь.
КРАНЦ. Я не монах.
ПЕНЕЛОП. А я не хозяин. И даже не хозяйка. (Идёт к Жаку.)
КРАНЦ. То-то, думаю, зачем-то же Бог придумал леденцы.
ПЕНЕЛОП (Жаку). Мессир?
ЖАК. Хоть бы раз дали допеть… или хотя бы допить. Да?
ПЕНЕЛОП. Здесь следственный судья из Швейцарии.
ЖАК. Где?
ПЕНЕЛОП. Вон там.
ЖАК. Как его?
ПЕНЕЛОП. Господин Вольфганг Кранц.
ЖАК (Кранцу). Господин Вольф, водку пьёте?
КРАНЦ. Естественно.
ЖАК. Из горла?
КРАНЦ. Дарёному коню в зубы не смотрю. Вы русский.
ЖАК. Нет, свят-свят-свят, я советский. Пенелоп, у тебя с собой? (Кранцу.)
ПЕНЕЛОП. Конечно, мессир. (Вынимает из карманов бутылку водки и пластмассовый контейнер, с закуской, расставляет на столе.)
ЖАК. Отлично. Мужчина, прошу к столу.
КРАНЦ (подходит). А ещё я курю.
ЖАК. Ну, уж нет, обойдётесь, выпивка, курево, потом девок захочется. Терпеть не могу, когда другие курят. У меня сегодня день рождения, поэтому я пью первый.
КРАНЦ. На здоровье.
ЖАК. С днём рождения меня. Ну, вздрогнем. (Отпивает из горла.) Словно божок босичком по жилочкам пробежал… А хорошо-то как!..
ПЕНЕЛОП. Не пообещало вернуться?
ЖАК. Не гундите, женщина, под руку, она же мужская.
ПЕНЕЛОП (раскланиваясь). Господин Кранц.
КРАНЦ. Госпожа Фазель.
ПЕНЕЛОП. У вас десять минут.
ЖАК. Ну, это уж я решу.
ПЕНЕЛОП. Мессир. (Уходит.)
КРАНЦ. Быть советским круче, чем русским?
ЖАК. Времени для вас действительно немного.
КРАНЦ. Я расследую преступление. Убийство.
ЖАК. Говорите.
КРАНЦ. Ваша дочь.
ЖАК. Ноэль…
КРАНЦ. Соболезную.
ЖАК. Вы из Цюриха?
КРАНЦ. Да.
ЖАК. Где.
КРАНЦ. На рабочем месте.
ЖАК. Убита.
КРАНЦ. Да.
ЖАК. Как.
КРАНЦ. Отравлена.
ЖАК. Точнее.
КРАНЦ. Судя по всему, укол отравленной иглой. Спустя три часа она скончалась.
ЖАК. Бедная. Когда.
КРАНЦ. Позавчера. В двадцать два ноль-семь зафиксирована остановка сердца.
ЖАК. Какие вопросы ко мне.
КРАНЦ. Ноэль Нуаре, одна тысяча девятьсот семьдесят шестого года рождения, метрдотель ресторана «Адажио» в Цюрихе. Действительно ли она приходится вам дочерью?
ЖАК. Да.
КРАНЦ. Хорошо бы вам прибыть в морг на опознание.
ЖАК. Фотографии, думаю, при себе, покажите.
КРАНЦ. Конечно. (Достаёт из портфеля фотографии.) И, что характерно, вы недавно встречались с потерпевшей. Расскажите. (Подаёт фотографии.) Вот.
ЖАК (рассматривает фотографии). Да, позавчера, утром я говорил с Ноэль. Во дворе её дома. Она отправлялась на работу. Мы встретились впервые за двадцать пять лет. Неприятное зрелище, заберите. (Возвращает фотографии.) В свои полные семнадцать лет, дочь бросила нас, с её, ныне покойной, мамой, чтобы существовать по собственному усмотрению. Никто её не гнал. Позавчера она мне заявила, да, меня никто не гнал, но никто и не звал обратно. Отчасти она права. Мы, с мамой, отправляли к ней гонцов. Мама звонила до тех пор, пока знала номер её телефона. Ноэль всегда отвечала грубо, безжалостно. Вся наша вина, впрочем, сводилась к тому, что мы родили её и воспитывали в богатстве, но жили не ею одной. Мы, с женой, были реально заняты работой, общением. Как и любые другие родители любого другого ребёнка. Разница лишь в том, что родители Ноэль – банкиры, а прочие по ту сторону прилавка. Если это порок, то ни я, ни моя жена так того и не осознали, а наш единственный ребёнок так и не понял, что богатство – не вина, не позор, но великая ответственность. Ну, и так далее, и тому подобное. Обстоятельного разговора у нас не сложилось из-за её вздорного характера, несмотря на весь серьёз темы, из-за которой я приехал к ней, несмотря на четверть века разлуки. Причина проста, она её высказала: ты, папа, приехал ко мне, а не за мной. Затем я просто вернулся в самолёт и отправился в Марсель, где присутствовал на деловом обеде. В девятнадцать двадцать пять мой самолёт приземлился в Париже. Всё время меня сопровождала помощница Пенелоп Фазель, которую вы можете допросить. Как и всех, связанных с подтверждением моего алиби, кого пожелаете, список прислуги и собеседников возьмите у помощницы.
КРАНЦ. Вы держали в поле зрения дочь постоянно?
ЖАК. Да.
КРАНЦ. Контролировал кто-то один?
ЖАК. Да, но не всегда. Поначалу этим занималась мой помощница госпожа Элен Бейн, но пятнадцать лет назад она вышла на пенсию и её заменила известная вам госпожа Пенелоп Фазель. По-моему, моя покойная супруга настояла даже на их непосредственном знакомстве. Точно не знаю, мне докладывали раз в год, накануне дня рождения доченьки, что да как да отчего. Отчёты составлялись письменно. Обратитесь к Пенелоп, она предоставит. Ещё вопросы?
КРАНЦ. Вы до сих пор не спросили насчёт рабочих версий в ходе предварительного расследования.
ЖАК. Они есть.
КРАНЦ. Конечно.
ЖАК. Ход расследования меня не интересует, меня даже имя убийцы не занимает. Просто сообщите вердикт, господин судья, и я удовлетворюсь. Ещё вопросы.
КРАНЦ. Три.
ЖАК. По глотку. За солнце. (Выпивает.) Держите. (Передаёт бутылку.)
КРАНЦ. За луну. (Выпивает.)
ЖАК. Логика и сарказм вас красят. Вопросы.
КРАНЦ. Тема вашей встречи с дочерью?
ЖАК. Попытка наладить отношения.
КРАНЦ. Вдруг, спустя четверть века…
ЖАК. Возраст. Я, конечно, бессмертен, но не настолько, чтобы всё это время топтаться здесь, на этой планете. Не поймут. Не оценят. В любой момент может приспичить оставить человечество. Захотелось поболтать напоследок.
КРАНЦ. Понятно.
ЖАК. Не думаю.
КРАНЦ. Господин Франье, если вам есть, что сообщить следствию…
ЖАК (доставая из кармана пиджак портмоне). Господин Кранц! Вот карточка с номерами телефонов, без имени, они лично мои. Возьмите. (Подаёт карточку.)
КРАНЦ (взяв карточку). Зачем вам портмоне, господин банкир, не для денег же.
ЖАК. У вас осталось два вопроса.
КРАНЦ. О смерти дочери вы знали до моего прихода?
ЖАК. Из чего вы взяли?
КРАНЦ. Доступ к телу персоны вашего калибра оказался слишком прост.
ЖАК. Я удовлетворён, что не ошибся в выборе кандидатуре следственного судьи по делу об убийстве моей дочери.
КРАНЦ. О, дьявол! Вот, почему я не смог отбиться от назначения на дело…
ЖАК. Вы расследуете дело не о смерти Ноэль Нуаре, а дело Жака Франье.
КРАНЦ. Мне больше нравится: «дело Жака Иванова».
ЖАК. Третий вопрос.
КРАНЦ. Ах, вопрос. Неужели не знаете, вы же бог или, таки, дьявол.
ЖАК. У меня день рождения и я не желаю скучать.
КРАНЦ. Скульптура называется «Лестница Якоба»?
ЖАК. Я подарил себе эту скульптуру на пятидесятилетие. Называется «Яшкины ступеньки или стремянка Жака». Пройдите по той аллее, там вас ждёт отдых с дороги в уютном домике. Мой сад в вашем распоряжении, включая недобитую водку с огурцами. Мне больше нельзя. Можете курить. Кстати, попробуйте моего табачку, оно в кухне, на подоконнике. Балуюсь помалу, под кофеёк. Несмотря на чёртову гипертонию. К слову, обещали излечить. Так что, следующие девять десятилетий с гаком покуражусь по полной, без оглядок на болячки. Не обижайтесь, не кочевряжьтесь, господин Кранц, и будет вам счастье. Наше простое еврейское счастье. Вы лучший, господин судья Вольфганг Кранц, теперь я это знаю наверняка. (Уходит.)
КРАНЦ. И с чего бы мне кочевряжиться. Обиды зальём водкой. Прекрасной, чистой. Горючей. Как жизнь. (Прихватив бутылку с закуской, уходит в сад.)
 
СЦЕНА 2. Фермерский дом Амели в Нанси. Гостиная – кухня - холл. Шарли, в одежде для пробежки, выжимает сок. Входит Марк, в одежде для сна.

МАРК. Едва продрав глаза, так чувствительно увидеть с утра прекрасное.
ШАРЛИ. Прекрасное? Поверьте, вы ещё спите.
МАРК. Доброе утро, царевна.
ШАРЛИ. Не заставляйте меня грубить.
МАРК. Стакан простой воды со сна самый здоровый человечий продукт, рекомендую.
ШАРЛИ. Каждое утро одни и те же фразы, видимо, пора расставить точки над «и».
МАРК. И?
ШАРЛИ. Дядя Марк, у меня с ЖКХ всё в норме.
МАРК (пьёт воду). ЖКХ – это что?
ШАРЛИ. Желудочно-кишечное хозяйство.
МАРК. В вашем возрасте, Шарли, это отрадный факт биографии. Когда мне было двадцать три, я… Короче, жаль, что не подвернулось какого-нибудь дяди или тёти, кому было бы открыть мне секрет стакана простой воды на голодной желудок.
ШАРЛИ. Уже пять минут, как я могла бы бежать вдоль реки и дышать, дышать, дышать… Душно, муторно торчать на привязи в деревенском доме, а вроде бы не собака.
МАРК. Где наш общий мужской товарищ?
ШАРЛИ. Ваш племянник, похоже, ещё дрыхнет.
МАРК. Так подтолкнули бы его стройной ножкой.
ШАРЛИ. Вы отлично знаете, что мы спим в разных комнатах.
МАРК. Ну, девочка моя, все спят по-отдельности, даже насекомые в брачный период, но это когда спят.
ШАРЛИ. Идите к чёрту!
МАРК. Прекрасная погода.
ШАРЛИ. Прошу прощения.
МАРК. Деревенская атмосфера бьёт наотмашь самую распрекрасную филармонию. Оратория в исполнении курино-петушиного хора, подголоски кабаньего хрюканья, собачьи речитативы…
ШАРЛИ. А я слышу вольных птиц и шум реки.
МАРК. Возрастные ограничения. Жаль. Жаль, что мы не пара.
ШАРЛИ. Что? Что такое!?
МАРК. Ба, Шарли, что это вы так взвились? Мы же родственники, имеем полное право покуражиться друг перед другом, поскабрезничать даже, не только, что пофлиртовать. Это же составляющая семейного общежития…
ШАРЛИ. Мы не родственники и не семья. Я всего лишь возможный вариант жены и снохи. Да и вы здесь в гостях. Господи! Ну, почему надо с утра так много разговаривать! Зачем вы не спите допоздна, как заведено у нормальных отпускников?
МАРК. Я очень люблю спать, страшно-страшно как люблю спать. Но в этот приезд обнаружилось, что ещё страшнее проспать чудо раннего утра, когда прекрасная Шарли готовится к утренней пробежке.
ШАРЛИ. У вас чересчур серьёзный вид для флирта.
МАРК. А я в принципе серьёзный мужчина. Мне сорок два. У меня есть всё – стабильные деньги, устойчивое положение в элите Парижа, подразумеваем, столице мира творчества и куража, дома и квартиры по обеим сторонам океана. Нет только подруги, подразумеваем, супруги, и даже помечтаем, матери моих до сих пор не рождённых потомков, что томятся в ожидании большого взрыва. Потомки - не принципиально, хотя хочется.
ШАРЛИ. Вы сейчас о чём?
МАРК. О том, что стакан воды – великий лекарь, если выпит с утра, на голодный желудок. Неплохо было бы проделать то же самое и перед сном, на ночь, чтобы не умереть во сне от сердечной и прочей человеческой недостаточности.
ШАРЛИ. Симон – ваш родной племянник!
МАРК. Я старше, у меня меньше времени, вы мне нужнее. Признайтесь, вас бесит требование гипотетической свекрови до свадьбы спать с женихом порознь.
ШАРЛИ. Ничуть. Родителей надо уважать и беречь.
МАРК. Но не в двадцать же три года, Шарли! Вам нужен маменькин сынок? И сколько вы протянете под гнётом этакой маменьки? Она его никогда не называла сыном, окликала только по имени, но с вашим приездом только и слышно, что сынок, сына, даже сыночек!.. хоть святых выноси. Притом, не рекомендуется задвигать краеугольную характерную особенность: она - фермер. А где фермер, там характер, лексикон, рука… неизвестно, что увесистее. То есть, мама не горюй. Уж родную-то сестру, да ещё старшую, мне ли не знать. А маменькин сынок никогда и н за что не защитит жену от маменьки, ибо её величество женщина для него вовеки веков одна: мама. Банальная логика, не говоря уже о вековом опыте человечества. Тёща, известно дело, персона - не сахар, но она может полюбить зятя, по какой-либо причине, но вот со свекровью подобное чудо произойти не может, по определению, ибо она точно знает, её сына никому и никогда не полюбить так, как любит она, а, значит, нечего тут ей нервы мотать. Возразите? Нет! О, уже наощущались и наосязались, и наслушались…
ШАРЛИ. Мы кончили университет и не намерены жить на ферме.
МАРК. Не смешите, я знаю Симона, этот малышок будет жить здесь до скончания, чтобы плодить сливу на радость маменьке.
ШАРЛИ. Разведусь.
МАРК. Лишние шрамы на сердце, душевные вывихи и переломы – к чему, зачем. Ни к чему начинать, чтобы было незачем кончать.
ШАРЛИ. Ну, хватит, дядя Марк, полялякали и будет. Симон, ты где!

С улицы входит Амели, в руках – почта.

АМЕЛИ. Газеты, буклеты, налоговая, а нужного нет.
ШАРЛИ. Как слива?
АМЕЛИ. Кофе сделать, рогалик съесть. Опять с утра воркуете? (Разбирает почту.)
ШАРЛИ. Не было бы никакой воркотни, если бы Симон уже вышел. Симон!
АМЕЛИ. Пусть поспит. Сама беги, гуляй, если неймётся.
ШАРЛИ. Мы всё делаем вдвоём, только спим порознь.
АМЕЛИ. Отлично, приличные люди в чужом доме должны вести себя пристойно. 
МАРК. Пойти, очиститься перед новым днём.
АМЕЛИ. Слива-слива, что тебе до неё, девочка. Не за сливой я хожу на ферму, за людьми следить, работу контролировать. Людям не доверишься, не собаки, лживое племя…  Чёрт с ним, с кофе. А, есть письмо! Наконец-то! (Распечатывает конверт.)
МАРК. К слову, ваша поездка с Симоном в Россию без специальной подготовки очень даже неразумное и небезопасное мероприятие. Вы же не дипломатами туда отправляетесь, волонтёрами, вас никто из местных не станет опекать. Верно, Амели? Я бывал там, и даже жил, однажды, почти год. Готов поделиться опытом, будь на то ваша общая добрая воля. Подумайте, Шарли, я к вашим услугам. (Уходит.)
АМЕЛИ (о письме). Вот и всё, абзац.
ШАРЛИ. Вот не ожидала услышать выражение от вас…

В окно входит Симон, с букетиком в руке.

СИМОН. Шарли, уже здесь! А я по саду прошвырнулся, повалялся в утренней росе, так классно! Тебе цветочки собрал.
ШАРЛИ. Не мог меня позвать!
СИМОН. Одиночество для мужчины, как кислород для курильщика, иногда очень даже в тему.
ШАРЛИ. Не смей оставлять меня одну, покуда мы здесь!
СИМОН. У русских этот цветок называется ровно так же, как у нас, мать-и-мачеха. В восемнадцатом веке каждый уважающий себя аптекарь использовал изображение цветка в эмблеме торговли.
АМЕЛИ. Сынок…
СИМОН. Погоди, мама. Мать-и-мачеху наносили на кожу для лечения воспаления, экземы и укусов. Но главное лечебное свойство заключено в его латинском названии: «Tussilago». Буквально переводится как «подавитель кашля».
ШАРЛИ. Латынь я ещё не забыла, Бог мой! Откуда в тебе взялось потребность прикалываться надо мной!
АМЕЛИ. Симон.
СИМОН. Мать-и-мачеха – одно из самых эффективных растений от кашля.
АМЕЛИ. К тебе мама обращается!
СИМОН. Да, конечно, мама. Просто я не Фигаро, чтоб одновременно быть и здесь, и там. Я всего лишь Симон Лякомб, дай мне отработать номер с Шарли, потом я отработаю с тобой.
ШАРЛИ. Ты со мной отрабатываешь номер!?
АМЕЛИ. Не строй из себя артиста, сынок.
СИМОН. Две женщины на одного незрелого ботаника – это вам не кот начхал. Мама, я весь внимание.
ШАРЛИ. А я!
СИМОН. А ты, Шарли, рожай мне только сыновей. Но чуть позже, поверь, мы всё успеем. Да, мама?
АМЕЛИ. Пришло письмо из «Франье-банк».
СИМОН. И?
АМЕЛИ. И!?
СИМОН. И.
АМЕЛИ. Мы же обсуждали, я объясняла…
СИМОН. Мам, не пыли. Что в письме?
АМЕЛИ. В письме катастрофа! Отказ – там! Нам отказали в кредите.
СИМОН. И что это означает?
АМЕЛИ. То, что я не смогу оплачивать следующий этап твоего обучения, только и всего. Да и сама ферма теперь под вопросом, как бы не пришлось продавать.
СИМОН. Ничего себе…
ШАРЛИ. А можно посмотреть письмо?
АМЕЛИ. Да ради бога. (Швыряет письмо.)
СИМОН. Чёрт, я не готов сейчас соображать. Понимаю, что это многое меняет, но… надо разобраться. Мама, к обеду я буду в трезвом уме и при твёрдой памяти. Сейчас, прости, нам, с Шарли, пора на пробежку. Шарли?
ШАРЛИ (читает письмо). Сейчас-сейчас…
СИМОН. Оставь письмо.
ШАРЛИ. Оставить? Ты ненормальный?
СИМОН. Я в ауте.
ШАРЛИ. А я озадачена!
АМЕЛИ. А я в шоке.
ШАРЛИ. И тебе следовало бы присоединиться!
СИМОН. К кому из вас двоих?
АМЕЛИ. Никак не ожидала. За что! И ведь никак не узнать, в чём причина отказа.
ШАРЛИ. Вообще-то можно позвонить…
АМЕЛИ. Да хоть узвонись! Клеркам всё - как с гуся вода! А в таких случаях, как у меня, если в банке нет своего человека, значит, нет и банка.
СИМОН. Шарли! Бежим.
АМЕЛИ. Бегите, дети, бегите… мама сама тут уж как-нибудь…
СИМОН. Побежали!
ШАРЛИ. Симон! От проблем не убежишь. И прятаться от них – последнее дело.
АМЕЛИ. Дальше только петля смертника.

Стук в дверь.

ШАРЛИ. Стучат.
АМЕЛИ. Кто в такую рань, ещё не хватало, чтоб на ферме что-нибудь.
СИМОН. Мам, пришли явно не ко мне.
АМЕЛИ. Отопри, Симон, всё равно по пути.
ШАРЛИ. Никаких «по пути», будем думать.
СИМОН (открыв двери). Да?

В дверях – Пенелоп.

ПЕНЕЛОП. Симон Лякомб?
АМЕЛИ (спешит к Пенелоп). Что-что?
СИМОН. Да, я.
ПЕНЕЛОП. Вот ты какой… Похож.
АМЕЛИ. Я мать Симона, Амели Лякомб. Кто вы?
ПЕНЕЛОП. Я приехала из Страсбурга, по своим делам, а по ходу выполняю просьбу одного из моих подопечных. Я – Пенелоп Фазель, социальный работник, вот моё удостоверение. Прошу прощения, цель моего визита, чрезвычайно конфиденциальна.
СИМОН. Здесь все свои.
ШАРЛИ. Она просится в дом, бестолковый.
СИМОН. Да, конечно! Я болван, проходите, прошу вас.
АМЕЛИ. Это мой дом.
СИМОН. И что, не пустишь?
АМЕЛИ. Проходите.
ПЕНЕЛОП. Извините, не беспокойтесь, я ненадолго. (Проходит в дом.)
АМЕЛИ. Здесь не все свои.
СИМОН. Моя невеста Шарли. Маманя, дорогая, брось пылить, дай я тебя расцелую. (Целует Амели.) А моя мама – фермер, рано встаёт, поздно ложится, всегда ворчит, но в душе сущий ангел. Кофе? Воды?
ШАРЛИ (в тон). Секс? Ой, простите вырвалось!
СИМОН. В студенческом городке это самая популярная присказка.
ШАРЛИ. Простите, пожалуйста.
ПЕНЕЛОП. Воздержусь от всего предложенного. Поверьте, тема чрезвычайно индивидуальна, прежде мне не приходилось участвовать ни в чём похожем.
АМЕЛИ. Лучше бы Шарли выйти.
СИМОН. Все остаются на своих местах. Итак, госпожа Пенелоп?
ПЕНЕЛОП. Я даже рада, Симон… э, господин Лякомб, что ваша мама присутствует при нашем общении. И невеста. Невеста Шарли. Мило.
АМЕЛИ. Итак!
ПЕНЕЛОП. Итак? Итак… Итак. Я предложила моему подопечному, чьим послом мне довелось выступить перед вами, до поры не открываться. Дело не в его имени, которое вам ни о чём не скажет. Дело в возрасте. Мой подопечный разменял десятый десяток лет. Согласитесь, стоило принять меры предосторожности перед первым свиданием. Итак. Мой подопечный является вашим ближайшим родственником. Проще говоря, Симон, он - ваш родной дед. По линии матери. Нет-нет, не по линии женщины по имени Амели Лякомб.
ШАРЛИ. О, чёрт.
ПЕНЕЛОП. Но по линии женщины, которая родила вас. Простите за косноязычие, я волнуюсь. Симон, ваша родная мать, отказалась от родительских прав, и, соответственно, от обязанностей. При мне документы, подтверждающие то, что я сказала.
СИМОН. Мама?
ШАРЛИ. Предъявите документы.
ПЕНЕЛОП. Конечно. Но не вам, девушка. Впрочем, предъявлять не обязательно. Можно оставить всё, как есть, точнее, как было.
ШАРЛИ. Зачем же вы приехали?
ПЕНЕЛОП. Исключительно по настоянию родного деда Симона. О вашем существовании он узнал несколько дней назад, по стечению обстоятельств.
ШАРЛИ. Сказка какая-то.
АМЕЛИ. Заткнись.
ПЕНЕЛОП. Родственников, кроме вас, Симон, у него не осталось. Точнее, прямых родственников. Неделю назад его дочь погибла.
ШАРЛИ. Мать Симона?
ПЕНЕЛОП. Да. Её убили.
ШАРЛИ. Обалдеть.
ПЕНЕЛОП. Идёт расследование. Но так как преступление совершено в Швейцарии, к вам оно не будет иметь никакого отношения. Хотя кто знает, возможно, следственный судья узнает о вашем происхождении и вполне может заявиться. Собственно, это стало второй из причин, почему я здесь.
ШАРЛИ. Амели! Ну, ладно Симон – в прострации, его понять можно, но вы-то не молчите! Симон, радость моя, как ты? Парень звука не может издать, Амели!
АМЕЛИ. Как её звали?
ПЕНЕЛОП. Ноэль. Ноэль Нуаре.
АМЕЛИ. А сексуальный партнёр Ноэль, господин Нуаре где?
ПЕНЕЛОП. Сидит в тюрьме почти столько же, сколько лет Симону.
ШАРЛИ. Сексуальный партнёр!? Вот цена отцовства?
АМЕЛИ. Пошла вон! Тебя здесь быть не должно! Убирайся!
ШАРЛИ. Симон!!!
СИМОН. Шарли, пожалуйста, оставь нас. Ты должна понимать, что это не сериал, этот телевизор на другой канал не переключишь.
ШАРЛИ. Отлично. Буду знать, что меня ждёт, если выйду за тебя замуж.
АМЕЛИ. Если он на тебе женится!
ШАРЛИ. Маменькин щенок. (Уходит.)
ПЕНЕЛОП. К сожалению, вынуждена вас оставить, дела. Не уверена, оставлять ли вам копии документов из родильного дома, возможно, вы ограничитесь откровенной беседой друг с другом и на этом поставите точку. Однако, дед должен знать о вашем решении, Симон, относительно встречи с ним.
АМЕЛИ. Должен?
ПЕНЕЛОП. Хотя бы в силу возраста. Неопределённость в данном случае убийственнее отказа. Вот, оставляю мою визитную карточку. Позвоните. Сегодня вечером я возвращаюсь в Страсбург. Могу лично доставить вас к деду. Вместе с Амели, разумеется. Если у вас нет вопросов ко мне, позвольте откланяться. На карточке указаны все мои контакты, включая офис, где вы можете справиться обо мне. Впрочем, не думаю, что я произвожу впечатление авантюристки. И последнее. Мало ли, вдруг не увидимся. Позвольте сфотографировать вас, Симон. И вас, Амели. Вместе.
СИМОН. Да. Мам, давай, обниму, как обычно.
АМЕЛИ. Да.
СИМОН (обняв Амели). Мы готовы.
ПЕНЕЛОП (сфотографировав). Благодарю. Завидую. Всегда завидую красоте матери с ребёнком. 
СИМОН. Оставьте документы.
АМЕЛИ. Зачем?
СИМОН. Пусть будут.
ПЕНЕЛОП (подаёт папку с документами). Жду звонка. Всего доброго. (Уходит.)
АМЕЛИ. Всё просто. Тебе ли не знать, как твой папа обожал тебя. Он очень хотел сына не только потому, что был потомственный фермер. И меня любил, как сумасшедший. Потому и не вышвырнул. А я не могла родить живого. Три беременности и все умирали. И, как нарочно, сыновья! Умер и четвёртый. Я думала, что сама умру. Что надо умереть. Мне так было горько. Стыдно, больно. Невыносимо. И тоска... Твой папа был в отъезде, то ли на симпозиуме в Португалии, то ли в питомнике, в связи с новыми сортами, не вспомню. Я орала от ужаса, что с ним будет, когда приедет. Господи, я так его любила, так любила… Конечно, меня знали врачи и акушеры. Они и предложили отказника. Мне принесли тебя. Нам, с твоим папой. Тебя.
СИМОН. Отец – преступник, мать – жертва преступления. Класс. Мне повезло. Ты – моё чудо и радость. Ты знаешь.
АМЕЛИ. Знаю, сынок. Мы счастливы.
СИМОН. Да. Чёрт, кредит! Мам, я, пожалуй, всё же побегу, поразмышляю. Только за Шарли заскочу. Она тебе не нравится?
АМЕЛИ. Пока нет.
СИМОН. Но это же пока?
АМЕЛИ. Я стараюсь. Лишь бы тебе было хорошо. Поедешь к деду?
СИМОН. Мам, ну, конечно! Такая крутая заморочка, это же, как минимум, прикольно. Как в кино, но наяву, и не с кем-то там в мониторе, а со мной, в реале! Ни за что не пропущу полного удовлетворения.
АМЕЛИ. Только ненадолго, надо что-то решать с фермой.
СИМОН. Да на денёк-другой, зачем травмировать старика. Познакомимся, поболтаем, обменяемся адресами и – вся любовь. Я поеду с соцработником, ага?
АМЕЛИ. Конечно. И забери с собой невесту.
СИМОН. Ну, ты просто террорист-диктатор. Ладно, будем решать проблемы по мере поступления. Документы забираю. Я – за Шарли. (Уходит.)

Входит Марк.

МАРК. Не стал вмешиваться, но слышал всё. Значит, Симон – не мой.
АМЕЛИ. Заткнись!
МАРК. Что ж ты мне столько лет мозги выкручивала.
АМЕЛИ. Чтоб жизнь мёдом не казалась! А-то и на сливу влезть, и задницу не поцарапать. Твой, слава богу, помер, братец.
МАРК. Так потому и помер, что братец.
АМЕЛИ. Вижу, за девку Симона принялся?
МАРК. Да ни за что! Да брось ты! Я разве мог отбивать женщину у своего собственного…
АМЕЛИ. Молчать! Ещё раз обмолвишься, клянусь, срежу с тебя всё, что покажется лишним.
МАРК. Не сомневаюсь. Пойдём, Амели, успокоимся…
АМЕЛИ. Пусть дети уйдут, приму душ. Если девчонку подставишь, с меня причитается. Девка классная по всем параметрам, но не для фермы. Парню все нервы вымотает, ещё запьёт, не приведи господь, сколько здесь такого…
МАРК. Слыхала? В Европейском Союзе всерьёз взялись за легализацию инцеста. Реальные политики представляют инцест как европейскую «гендерную норму». При этом по аналогии с «гомофобией» предлагается ввести понятие «инцестофобии», за проявления которой станут наказывать.
АМЕЛИ. С ума посходили. Это всё мировое правительство воду мутит, им пуще неволи охота сделать из мира свалку.
МАРК. Да ладно. Станем мы, люди, жить в Европе, как боги на Олимпе. Вперемешку, не разбирая, кто кому кто.
АМЕЛИ. Как звери, без роду и племени.
МАРК. Может, в том и смысл! Стакнется божественное с животным началом, срастётся и получится, наконец, человек – тот самый, искомый, великий. И чистый-чистый. Нежный-нежный. Могучий-могучий.
АМЕЛИ. Инцест – крайне удобная штука.
МАРК. Комфортная.
АМЕЛИ. Искренняя.
МАРК. Полнокровна.
АМЕЛИ. И ты женился бы на мне?
МАРК. Было время, да прошло, не хочу теперь мешать твоему браку с фермой.
АМЕЛИ. Не любишь ты старух.
МАРК. Не-а, я их жалую.
АМЕЛИ. Свинья. Надеюсь, когда женишься, дочерей тебе Бог не даст. (Уходит.) 
МАРК. Я, признаться, тоже. Вот такие вот пироги с котятами… А, газеты, буклеты… Письмо? Из банка, да-да… (Осматривает бумагу и конверт.) Так-так-так!

Входит Шарли.

ШАРЛИ. Всё же мы сегодня побежим.
МАРК. Где жених?
ШАРЛИ. Задерживается.
МАРК. В курсе, что в письме из банка?
ШАРЛИ. Да.
МАРК. Но письмо подложное. Говорил я вам, что Амели не отдаст сына за здорово живёшь. Бумага не фирменная, уж мне ли не знать, на чём печатается информация от «Файзель-Банка». И на конверте штемпель отправления не по адресу. Письмо отправили не из Нанси, откуда-то поблизости. Свекровь объявила, что сыну придётся оставить учёбу и поселиться на ферме?
ШАРЛИ. Торжествуете, дядюшка. Ничего, разберёмся.
МАРК. Я слышал всю эту душещипательную историю с биологическим родством. Один вопрос: зачем вам-то ехать к старику? В чужом пиру похмелье, Шарли. А покуда Симон общается, день-другой-третий, я могу представить вас лично Сикстинской Мадонне. До Дрездена отсюда рукой подать. Без свидетелей и помех. Вспомните, я - парижский искусствовед, обозреватель, связи у меня о-го-го. Или завтра можно пройтись по красной ковровой дорожке Московского кинофестиваля, его сдвинули из-за чемпионата мира по футболу.
ШАРЛИ. Мы, с Симоном, вы же знаете, едем волонтёрами как раз туда.
МАРК. И что вы там увидите? Вы ж там, как белки в колесе, точнее выразиться, как гайки-шурупы в отлаженном механизме, закрутитесь, строго от времени приезда до момента отъезда, и – ничего вокруг, шаг в сторону – побег и депортация. Волонтёры – рабы, а я предлагаю похозяйничать. Полюбуетесь Кремлём, вечерней лошадью уедем в Санкт-Петербург, который сам по себе музей и чудо. Строили-то его зодчие итальянцы, и наши, кстати, тоже. Эрмитаж, разводящиеся мосты. По ходу решить, стоит ли впоследствии горбатиться волонтёром.
ШАРЛИ. Мне интересна Россия. Меня туда тянет с детства. Не знаю, почему, но я её люблю. Так люблю, что чёрт с ним, с Лувром и всякими там Елисейскими полями.
МАРК. Ого! Неожиданно…
ШАРЛИ. А вам и не следовало от меня чего-то ждать, и не следует. Неизбежная встреча, исключительно по родственной необходимости. Я еду с Симоном.
МАРК. Так-то бы путешествовать вместе можно было бы и в будущем. Венеция, Рио-де-Жанейро, Мадейра, Севилья, Барселона, Мельбурн, Йоханнесбург, Пекин, Улан-Батор, Мехико, Киев, Токио, Ереван, Ямусукро, Самарканд, Джомолунгма…

Входит Симон.

СИМОН. Я готов.
ШАРЛИ. Зачем на пробежке портмоне и телефон?
СИМОН. Отовариться! Мы же едем к деду, а там, возможно, понадобиться какая-то одежда, обувь, пообсуждаем и тут же закажем.
ШАРЛИ. О, господи, так меня всё это нервирует. Симон, дорогой, поезжай один. Ну, вот зачем мне этот приключенческий фильм с элементами мелодрамы. Побудешь наедине с дедом, потом с собой, потом с матерью. Обдумаешь ситуацию с учёбой. Потом встретимся и подведём черту.
СИМОН. Вдвоём будет проще…
ШАРЛИ. Дядя Марк, вы человек взрослый, мужчина, в конце концов, скажите, права я или нет.
МАРК. Ну, слёту не определишь. Но на первый взгляд, Симон, ты должен сам пережить, переболеть, переосмыслить собственную ситуацию. Я поступил бы так и только так. Думаю, Шарли – мудрая девочка, несмотря на юность, и станет идеальной супругой для счастливца. И в Библии сказано, мол, чувак, слушай во всём жену свою и будет тебе счастье. Извините, ребята, мне пора собираться. Позвонили, срочно вызывают в редакцию. Хоть я и фрилансер, но кушать люблю. (Уходит.)
ШАРЛИ. Знаешь, я наверное и не побегу. Ты там звони, закупай, я соберу вещи.
СИМОН. Любимая!
ШАРЛИ. Любимый. Обстоятельства меняются, но не мы. Будь сильным и умным. Я тоже постараюсь. Беги, Симон, беги, не оглядывайся.
СИМОН. Так-то бы ты права, похоже. Скорее всего, да, так и поступлю. А ты?
ШАРЛИ. Время есть, соображу. Ой, да без проблем!
СИМОН. Ну, да. Да, да. Побежал?
ШАРЛИ. Да.
СИМОН. Всё, я – скоро. (Уходит.)

Входит Марк.

МАРК. Дрезден?
ШАРЛИ. Акапулько.
МАРК. Амэн. (Уходит.)
ШАРЛИ. Да, Акапулько. Хочу Акапулько и только Акапулько. (Уходит.)

СЦЕНА 3. Берег Женевского озера. Солнечный конец апреля. На валуне лежит одежда купальщика и полотенце. Входит Кранц, с увесистым суком в руке. Сбрасывает палкой одежду купальщика, присыпав галькой. Усаживается на корягу. Из-за валуна на него нападает Нуаре, с булыжником. Борьба.

НУАРЕ (побеждён). Всё! Всё, сдаюсь, всё!
КРАНЦ. Прохладно. 
НУАРЕ. Да ничего, я дублёный.
КРАНЦ. Согрел, спасибо. Нападать на людей со спины несолидно. Да ещё с булыжником. А если бы попал?
НУАРЕ. Не с кем было бы разговаривать.
КРАНЦ. Руки за спину!
НУАРЕ. Наручники? Ясно, полиция. Обтереться-то хоть могу?
КРАНЦ. Да на здоровье. Но больше не дёргаться, пристрелю.
НУАРЕ (взяв полотенце). Не понимаю, почему полицейских до сих пор обзывают лягавыми, вы же давно уже борзые.
КРАНЦ. Апрель в этом году суров. Я следственный судья Кранц из Цюриха.
НУАРЕ. Немцы не преминут потоптать землю французов. Больно, господин судья, причём, безвинно. Верните обувку, не побегу.
КРАНЦ. Ничего, вы дублёный. Сплавали на нудийский пляж?
НУАРЕ. Разве на Женевском озере есть нечто подобное? Ай-я-яй, какая распущенность. Ноэль?
КРАНЦ. Да.
НУАРЕ. Да, я в курсе, что моя формальная жена убита. Я не при делах.
КРАНЦ. А я вам верю, Нуаре. Но не доверяю. Из двух лет отсидки наворочать двадцать два года, почти не выходя на волю, надо быть особенным хулиганом.
НУАРЕ. А чего дёргаться по пустякам, по судам мотаться, лучше уж сразу отмотать отмеренное на всю жизнь, выйти и посвятить последний путь до могилы одному-единственному вопросу к Создателю: Эй, дед, а на фига всё это. Знака вопроса на конце не ставлю и потому ответа не жду.
КРАНЦ. У вас нет алиби на время убийства.
НУАРЕ. Есть. Просто полиция Лозанны трудится не качественно, а я им не помощник, пусть отрабатывают жалование.
КРАНЦ. Ваш первый срок – избиение супруги.
НУАРЕ. Виноват, я тогда не знал, что плохих людей надо обязательно добивать. Тем более, когда на выхлопе получился тот же срок, что и за убийство.
КРАНЦ. Что же такого плохого она вам сделала?
НУАРЕ. Верните одежду и обувь.
КРАНЦ. А вон там…
НУАРЕ (одевается). Зачем прикапывать-то было! Теперь стряхивай, вытряхивай. Судя по поведению, вы мужчина правильный, поэтому прошу, при любом раскладе, настоящую причину в протоколе не указывать, не хочу, чтоб сокамерники прикалывались.
КРАНЦ. Обратно навострились?
НУАРЕ. Подозреваю, что смерть Ноэль повесите на меня.
КРАНЦ. Протокола не будет, всё равно уже отсидели.
НУАРЕ. Изменила она мне по-крупному. Залетела от проходимца. А мне сказала, что от меня! Дрянь. Мало мне её мерзкого скандального характера, так ещё и рога навесила. По детёнышу-то сразу стало видно, что не мой помёт. По оконцовке выяснилось что да кто. Ну, я и вспылил.
КРАНЦ. О ребёнке поподробней.
НУАРЕ. Двадцать три года назад родилось. Ноэль написала отказ. Я, понятно, не возражал. Она мне до родов ещё долдонила, мол, на фига нам эта обуза, поживём, как люди. Ну, правильно, ей девятнадцать, мне двадцать лет. Любил я дрянь, как дурак. И откуда только она взялась на мою шею. (К небу.) А, гражданин Создатель, на фига!? Неделю терпел, как путёвый, ухаживал, обхаживал, а по ходу наводил справки о её супружеской верности. Сам не знаю, чего вдруг перемкнуло. А справка-то не одна оказалась, целый справочник! Естественно, сорвался, как всякий нормальный рогоносец, отметелил, как положено, попинал. Я, конечно, сам не агнец, но не баран, чтоб на каждую встречную заскакивать. Бывало, изменял, но крайне редко, исключительно в бессознательном состоянии, потому что мы, мужики, народ животный, особенно, ниже живота. А она-то женщина!.. Человечья жена, а не безотказная овца! А главное, что я любил. А она нет! Понимаете, господин судья?
КРАНЦ. Кто был отец ребёнка?
НУАРЕ. Не помню. Справочник в отеле.
КРАНЦ. Едем. Руки.
НУАРЕ (заводит руки за спину). Я не убийца.
КРАНЦ (пристёгивая наручники). Ой ли…
НУАРЕ. Тюрьма не в счёт. Господин Кранц, вы не можете подставить невиновного. Скажите, что я в вас не ошибаюсь. 
КРАНЦ. Невинные по улицам в наручниках не ходят. Вперёд. (Уходит с Нуаре.) 

СЦЕНА 4. На вершине холма, у потухшего костра, на поваленном дереве сидит Жак. Он в ушанке, играет на балалайке, напевает. Входит запыхавшийся Симон.

СИМОН. Вы мой дедушка? (На утвердительный кивок Жака.) Так я русский?
ЖАК. Нет-нет, не волнуйся, русский – я, а ты – французский.
СИМОН. Мама моя родная, так я ещё и еврей?
ЖАК. Запыхался? А холмик невысокий.
СИМОН. Натуральная гора.
ЖАК. Я тут хариуса в углях запёк, будешь?
СИМОН. Хариуса? Буду. А что такое хариус?
ЖАК. Северная рыба. Как раз эта, что в фольге, из тундры.
СИМОН. Не слабая доставка у пенсионера.
ЖАК. Поговорим. (Выбрасывает ушанку и балалайку в низину.)
СИМОН. Балалайку-то зачем выбрасывать!
ЖАК. Всё: нации, хариусы, тундры, семьи, границы, планеты, дни и ночи, всё - фигня на постном масле, главное – мы, с тобой.
СИМОН. Балалайка же музыкальный инструмент.
ЖАК. Хочешь, сгоняй за ней, к подножью.
СИМОН. Согласен на рыбку без музыки.
ЖАК. Самое время. (Выкапывает куски рыбы, завёрнутые в фольгу из углей.) Держи. Она в фольге… Что пьёшь?
СИМОН. Был бы, как прежде, французом, выпил бы вина, а теперь просто теряюсь.
ЖАК. Вон там, в корзине, на выбор. Не теряйся. Я-то пью только водку, ради здоровья.
СИМОН. Я так понял, что ушанка с балалайкой были исключительно для того, чтобы не надо было объяснять, откуда вы взялись на этот свет?
ЖАК. Ты меня начинаешь устраивать. Да я и не дам тебе больше потеряться.
СИМОН. Солидарен.
ЖАК. Учёбу продолжишь?
СИМОН. В корень зрите! Вряд ли. Матери отказали в кредите.
ЖАК. Ботаническая наука забьётся в истерике от такой потери…
СИМОН. Смешно.
ЖАК. Я в курсе твоих колоссальных успехов в изысканиях… Чёрт, забыл формулировку темы твоей диссертации, а ведь целый день зубрил.
СИМОН. Ну, насчёт колоссальности преувеличено, а вот с грандиозностью, пожалуй, соглашусь. Успех, дедушка, в нашем деле не мерило, мы не банкиры и не кинодивы. Количество почётных грамот и грантов не даёт точной оценки труда учёного. Не даёт даже возможности в науке остаться.
ЖАК. Не любишь банкиров?
СИМОН. Не за что.
ЖАК. Не так давно всё было театром, а люди в нём актёрами, теперь мир – это банк, и люди в нём клиенты.
СИМОН. Включая банкиров.
ЖАК. Хм, пожалуй.
СИМОН. Прогресс, однако.
ЖАК. Как рыба?
СИМОН. Тает! Я даже не заметил, что съел всё. Чума…
ЖАК. Ну, не чума же. Бери ещё, моему-то возрасту и одного кусманчика хватит. Останешься со мной?
СИМОН. У меня мама – фермер.
ЖАК. Я имею ввиду день-другой.
СИМОН. Легко. Мне вообще сейчас как-то легко. Даже расспрашивать неохота.
ЖАК. Да, мне ваша мирабель нравится…
СИМОН. Ты – про сливу?
ЖАК. А-то. И нравится больше, чем ренклод, что выращивала моя родня. Что за банк отказал твоей матери в кредите?
СИМОН. Самый главный, самый прожорливый: «Франье». Забавно, в один день я получаю и отказ в светлом будущем, и привет из замысловатого прошлого от двух людей с одинаковым именем Жак Франье. Ты же полный тёзка с банкиром. Говорят, его настоящая фамилия Франкенштейн. А твоя?
ЖАК. Верно. После окончания Второй мировой войны многие семьи французских евреев поменяли свои фамилии на более привычные для французского уха. Депортация евреев в лагеря смерти во время войны стала одной из самых позорных  страниц французской истории. Чтобы загладить свою вину, после Второй мировой войны государство стремилось интегрировать еврейских эмигрантов во французское общество, убеждая их переделать фамилии на французский манер.
СИМОН. И всё же мне сложно смириться с тем, что я еврей.
ЖАК. Тысячи евреев, приехавших во Францию после войны, были вынуждены сменить фамилии, опасаясь антисемитизма. И скрывали это даже от своих детей. В СССР было то же самое. Я родился и жил под самой, что ни есть, русской фамилией Иванов. Правда, знаменитое русское Иван имеет библейское происхождение и древнееврейские корни. В переводе с еврейского языка означает «божье благоволение», «милость божья». Или, скажем, Пенелоп Фазель, женщина, что разыскала тебя и привезла ко мне. Её настоящая фамилия Файнзильбер.
СИМОН. Соотечественники…
ЖАК. И девушка твоя, Шарлотта Рамбо. По-простому выразиться: Рубинштейн. Даже если сама она не в курсе.
СИМОН. Ну, тут-то я точно не виноват.
ЖАК. Что же касается тебя, то спешу озадачить. Имя Симон имеет древнееврейское происхождение. Значит «услышанный Богом». Ну, забью уж гвоздь в крышку гроба твоего прошлого. Девичья фамилия твоей приёмной матери – Стенэ. На самом же деле она Штейншнейдер.
СИМОН. Да ладно!
ЖАК. Спроси у своего приёмного дяди Марка. Быть бы ему художественным критиком, не будь он - Штейншнейдер, как же…
СИМОН. А ты подготовился.
ЖАК. Как поётся в одной пошлой советской песенке: «Евреи, евреи, кругом одни евреи…» Жаль, балалайку похерил, а так залабал бы…
СИМОН. Слабо а-капелла?
ЖАК (поёт, приплясывая).
Пастернак и сельдерей,
А что ни овощ — то еврей…
Евреи, евреи, кругом одни евреи.
Скажем, взять зубных врачей –
Тут еврей и там еврей.
Да, не будь таких жидов,
Все б ходили без зубов.
Евреи, евреи, кругом одни евреи.
Спутник мчится по орбите
С перигея в апогей.
В нём кронштейн висит прибитый –
Первый в космосе еврей.
Евреи, евреи, кругом одни евреи
А если в кране нет воды –
Воду выпили жиды.
Если ж в кране есть вода –
Значит, жид нассал туда.
Евреи, евреи, кругом одни евреи…
Де Голль с трона уходил,
Об одном народ просил,
Чтобы вместо «се ля ви»
Говорили «Тель-Авив»…
Евреи, евреи, кругом одни евреи…
Говорят, из Мавзолея
Тоже вынесли еврея,
Но один ещё лежит –
Говорят, что тоже жид.
Евреи, евреи, кругом одни евреи…
Ну, и так далее, и тому подобное. Творчество советских масс! Вот так.
СИМОН. Не всё понял, но весело!
ЖАК. Эх, Сеня, благодари Бога, что ты не всё понял. И банкиру Жаку Франье, малыш, я не тёзка. Я и есть тот самый Жак Франье. Точнее, и тот, и этот.
СИМОН. Ох.
ЖАК. Запей, помогает. Но известие и отказ друг с другом не связаны, как ты, надеюсь, понимаешь.
СИМОН. Не понимаю я ничего!
ЖАК. Я во Франции оказался взрослым. Примерно в твоём возрасте. Выживал. Получалось, всё же не концлагерь. И вдруг свалилось наследство от двоюродного деда. Так же вот пообщались с ним как-то, правда, не как мы с тобой на холме в Эльзасе, а в парижском предместье. Месяц пожил в его владениях, получил кучу наставлений. Было любопытно. Потом интересно. Два года общался со стариком. Наездами, конечно. Он скончался, и я оказался на его месте. С его фамилией.
СИМОН. Как так всё вышло с вами?
ЖАК. Долгий рассказ.
СИМОН. В двух словах-то можно же.
ЖАК. Возвращайся «на ты», так теплее.
СИМОН. Да.
ЖАК. Евреи никогда не бегали от жизни. Где родился, там и сгодился. Хоть на краю света, хоть за краем, хоть на воле, хоть в рабстве. Трудись, размышляй, плодись и – будет тебе счастье, что бог отмерил. И смерти бояться – себя не уважать. Но когда тебя, твою семью, твой род кому-то нездоровому вдруг приспичит вырезать просто потому, что вдруг приспичило, тогда, таки, уже надо бежать. Спаси себя, спаси семью - спасёшь род, спасёшь народ. Потом опять трудись, размышляй, плодись и – будет тебе счастье, что бог отмерил. Ведь род – это и есть родина. Как учили в советском обществе: не место красит человека, а человек – место. В конце концов, даже трон – это всего лишь стул. А на стуле, как известно, сидит задница и далеко не факт, что принадлежит она человеку.
СИМОН. Тем более, что стул вполне себе ещё и клиническое понятие.
ЖАК. Ну, как-то так, да.
СИМОН. И всё же таких безмозглых негодяев, что поставил ваше жизни на кон, во Франции тоже хватает.
ЖАК. Да, но в Европе за такими надзирает полиция, а на русском пространстве полиция под их надзором. Безмозглых негодяев в мире пруд пруди, но безмозглые евреи попросту не выжили.
СИМОН. В наше время бегут не только евреи…
ЖАК. Но только евреи, повторяю, бегут от вымирания, а другие бегут от жизни.
СИМОН. А… ну, да.
ЖАК. От той жизни, что им завещана предками и их богами. Да и не за новой жизнью они бегают, а за бесплатной морковкой. За социальной дармовщиной. И не их вырезают по ходу, а они сами.
СИМОН. Не так всё просто.
ЖАК. Напротив, всё совсем не сложно, Симон. Всё предельно просто. Одни выпускают кишки другим, чтобы набить свои. А другие гонят иных из их домов, чтобы самим не строить. Эт цэтэра, эт цэтэра. Проще некуда.
СИМОН. Ну, не знаю, не знаю… Я убеждён, люди – не животные, человек – не скотина.
ЖАК. А кто? Боги?
СИМОН. И бога нет.
ЖАК. Вот как? И куда ж старик подевался?
СИМОН. А вы не слышали, разве, что Бог умер?
ЖАК. Разве может умереть бессмертие? Разве может умереть тот, кто есть я, если я жив? Или я мёртв? И просто зомби? Но у зомби тоже есть бог, иначе зачем мёртвому вставать из могилы, лежать-то все любят, больше, чем работать, а тут такая удача, лежишь себе в могиле, ни тебе семьи, которая кушать требует, ни тебе плохой погоды. Так ведь, мёртвые встают и куда-то идут, зачем-то… Нет, дружок, Бог есть всегда и во всём. До тех пор, покуда есть мы. До тех пор, покуда есть понятие Я. И даже после, подозреваю, Он тоже будет. Просто уже не для нас.
СИМОН. Можно я откупорю коньяку?
ЖАК. А не отправиться ли нам, внучок, в то самое парижское предместье моего двоюродного деда на эти самые наши пару дней? Там всё под рукой, а здесь я теперь тоже гость. Как?
СИМОН.  Обратно-то доставите? У меня ведь денег на билет нет.
ЖАК. Во-вторых, доставим. В-третьих, остаёмся твёрдо «на ты».
СИМОН. А во-первых?
ЖАК. А во-первых, поехали.
СИМОН. Да.
ЖАК. Ну, а в целом, ты как?
СИМОН. Какое тут целое, дедушка, покуда наблюдаю одни части.
ЖАК. Ну, если не врёшь и не прикидываешься, то мы с тобой споёмся. Ты прав, зря я балалайку выбросил, поголосили бы под музыку.
СИМОН. Я за ней не побегу. Может, а капелла сойдёт?
ЖАК. Может, и сойдёт, только сначала нашу песню сочинить надо.
СИМОН. А ведь может и не получиться. Несмотря на огромное желание и несомненный талант обоих авторов.
ЖАК. В любом случае, мы, с тобой, ближайшая родня. У меня теперь только ты. Но одиночество я всегда уважал. Не отставай, балагур, как минимум, попутешествуешь.
СИМОН. Только сухой паёк в дорогу соберу… из костра – не из микроволновки.
ЖАК. Логично. Перед уходом огляди мир вокруг. Вспомни, ты был у подножия, потом в пропасти, теперь на вершине холма. Завтра всё повторится, разве, что холм окажется Монбланом. Потом то же может произойти с вершиной мира. Но знай одно, ты – ничто, тебя незаметно даже на пылинке микроба, припавшего к стопам Бога. Скорее всего, тебя вообще нет. Нет никого и ничего, кроме Бога, даже, если Его нет. (Уходит.)
СИМОН (собирая в корзину еду и выпивку). Не так всё сразу, дедушка, пока я точно не догоняю… И то, чудесный вид с холма Эльзаса! И если это всё теперь моё, поверьте, я не возражаю. Отсюда неожиданно видятся и чудеса автобиографии не слабого ботаника… Кто же я на самом деле. Кто я. Кто. (Уходит.)


Действие 2

СЦЕНА 5. Парижская квартира. С чемоданами входит Марк, за ним Шарли.

ШАРЛИ. Наконец-то, мы дома.
МАРК. Я рад…
ШАРЛИ. Эй, я не то имела ввиду! Я имела ввиду Париж, а не твою квартиру.
МАРК. Одно другому не мешает, Шарли…
ШАРЛИ. Я – в ванную.
МАРК. Там всё готово.
ШАРЛИ. Всё готово для женщин?
МАРК. Да нет же, месяц мой светлый, просто я ещё из Мексики позвонил домработнице.
ШАРЛИ. Какая наглая самонадеянность. Где переодеться?
МАРК. Спальня там. Ванная – по коридору, до упора. Шарли, девочка моя ненаглядная, я же уже скоро совсем сойду на нет, из мужчины тряпку делать не разумно…
ШАРЛИ. Не торопи, Марк. Скоро. Но не сейчас.
МАРК. Но сегодня?
ШАРЛИ. Быть может.

Звонок во входную дверь.

МАРК. О!.. В дверь звонят, странно. Устраивайся. (Идёт к двери.)
ШАРЛИ. Хочу посмотреть на пол.
МАРК. Обыкновенный, паркет.
ШАРЛИ. На пол звонящего.
МАРК. Ох, и характер у тебя, Шарли. Я же жил до тебя, в конце концов.
ШАРЛИ. А зря. Надо было не жить. Теперь за это будешь получать по полной. Потому что я могу быть только единственной.
МАРК. Уж кто-то, а ты точно можешь. И есть. (Открыв дверь). Да?

В дверном проёме появляется Кранц.

КРАНЦ. Следственный судья Кранц. Из Цюриха.
ШАРЛИ. Мужчина. (Уходит с чемоданом.)
МАРК. По вопросу?
КРАНЦ. Убийства вашей давней знакомой Ноэль Нуаре.
МАРК. Ошибаетесь.
КРАНЦ. Мне лучше пройти в квартиру. Или соседи вас не смущают?
МАРК. Меня трудно смутить, если вы понимаете, кто я.
КРАНЦ. Как скажете, поговорим на пороге. Двадцать четыре года назад, в Нанси, у вас был адюльтер с госпожой Нуаре. О чём мне поведал её законный, как на тот момент, так и на этот, супруг Оливер Нуаре, недавно отбывший тюремный срок. Его первая посадка произошла именно из-за вас. То есть, за избиение супруги после того, как он выяснил, что Ноэль родила от вас ребёнка.
МАРК. Мне ничего не известно ни о супругах Нуаре, ни тем более о ребёнке. Если у вас есть основания, приглашайте на официальный допрос, в присутствии адвоката, в противном случае, счастливого пути. Да, и в Швейцарию в обозримом будущем я не собираюсь. Покуда вы согласовываете формальности с полицией Франции, господин судья, я поживу себе ещё в удовольствие.
КРАНЦ. Часов до двух. В три вы уже будете доставлены на допрос в сопровождении жандармов. Всё уже согласовано. На пороге полицейского участка вас встретит свора ваших коллег. Поверьте, я сообщу и на телевидение. И чтобы пресечь ваши дальнейшие потуги напугать меня вашими несомненными связями в верхах Франции, Швейцарии и прочих европейский государств, сообщаю, что Ноэль Нуаре является дочерью небезызвестного финансиста Жака Франье.
МАРК. Не знал…
КРАНЦ. Дышите глубже.
МАРК. Давайте, встретимся через час в кофейне.
КРАНЦ. Сию минуту.
МАРЕ. Я только что с самолёта, и не один.
КРАНЦ. Я в курсе.
МАРК. Проходите. 
КРАНЦ (проходит в гостиную). Итак?
МАРК. Да, мы были знакомы. Поверхностно. Случайно. Бурно, правда. Но чрезвычайно коротко. О беременности ничего не знал. В Нанси я был по делам. Просто вернулся в Париж, сюда.
КРАНЦ. Вы знали о гибели Ноэль?
МАРК. Нет. Да. Не сразу.
КРАНЦ. То есть?
МАРК. Раз в год я приезжаю к сестре. Обычно в это время. У неё ферма. Мирабель разводит, слива так называется. На днях… Но я её не убивал. Я напрочь забыл о её существовании. Тем более то, что она Франье…
КРАНЦ. А если бы узнали? Решили бы вписаться в завещание банкира?
МАРК. Я почти не соображаю. Тогда зачем убивать Ноэль? Да просто бросать её тогда… Ребёнок… Надо ещё подтвердить факт отцовства…
КРАНЦ. Есть не только свидетельские показания, скажем, акушерки, но и письменное признание самой жертвы. В одном из писем к близкой подруге юности. У той тоже случилась пикантная история и, чтобы оправдаться, она обратилась за поддержкой к Нуаре. 
МАРК. Я не дебил, чтобы ввязываться в заварушку с самим Жаком Франье! Это всё равно, что показать язык Рокфеллеру или кукиш Ротшильду. Даже прилюдно обматерить Президента Франции и то не так опасно.
КРАНЦ. Неужели?
МАРК.. От гнева любого Президента любого государства можно спрятаться хотя бы на том свете, а от этих – нет. Все же понимают, Президенты меняются, как перчатки на руках именно этих ребят. Весь мир – банк, а все люди в нём клиенты. Мне уже страшно. А вам?
КРАНЦ. Я судья.
МАРК. Но не Бог.
КРАНЦ. Банкиры такие же люди, как все. Деньги из людей богов не делают.
МАРК. Зато черти получаются изумительно!
КРАНЦ. Черти – те же ангелы, отнеситесь адекватно, и живите себе на здоровье.
МАРК. Вы псих или дурак?
КРАНЦ. Повторяю, я судья. Чертей в жизни не встречал, и утверждаю, боги по земле не ходят. Делать им больше нечего. Мы люди, сами себе и боги, и черти…
МАРК. Мы животные!
КРАНЦ. Животным человека делает страх, поборите его и дело в шляпе.
МАРК. Одолжите ту шляпу, обещаю, потом верну!
КРАНЦ. Почему не спросили, как погибла Ноэль?
МАРК. Ну, вот и какое мне дело! Я интеллектуал, занимаюсь высоким искусством мирового уровня, в небесах я, знаете ли, витаю в эмпиреях!.. не до трупов, они мне сверху не видны.
КРАНЦ. Летаешь в небе, а гадишь на земле. В обыкновенных кроватях обыкновенных женщин. Включая родную сестру.
МАРК. Язык попридержите!
КРАНЦ. Или вы полагаете, что столь долгие и тесные семейные отношения можно утаить от бдительных деревенских соседей или фермерских работников? Бытует даже устойчивое подозрение, что её сын от вас.
МАРК. Сплетни, домыслы, поклёп.
КРАНЦ. Дышите глубже, Стенэ. Данная тема вне моего конкретного профессионального интереса. Итак, вы не договорили. «На днях»…
МАРК. На днях в дом сестры, на ферму, заявилась дама из Страсбурга. Из социальной службы. По другому поводу, не в связи со смертью Ноэль… То есть, как раз, в связи с ней… Чёрт! С ума сойти!.. Обождите. Где Ноэль была убита?
КРАНЦ. Алиби желаете?
МАРК. Ну, конечно!
КРАНЦ. На рабочем месте, в ресторане «Адажио» в Берне.
МАРК. Когда?
КРАНЦ. Двадцатого апреля.
МАРК. Слава богу, я был на ферме сестры. Во Франции! Я так люблю родину…
КРАНЦ. Свидетельство близких родственников меня не убедит.
МАРК. О, конечно! Вы не отрабатываете версию о нацистах? Двадцатого апреля день рождения Гитлера, а дочь господина Франье, сами понимаете, еврейка.
КРАНЦ. Ишь, какая фантазия.
МАРК. Ну, да… да. Да! Здесь Шарли, моя гостья. Она мне не родственница, но тоже была в тот день на ферме.
КРАНЦ. Невеста?
МАРК. Да. Не моя… Но… Личные перипетии вам не интересны. (В сторону ванной.) Шарли! Подойди, пожалуйста! (Кранцу.) Достаточно того, что она может подтвердить в рамках вашего расследования. Шарли, где ты там!

Из комнаты входит Шарли.

ШАРЛИ. Добрый день.
МАРК. Это моя гостья, Шарли, званая. А это неожиданный гость из Швейцарии.
КРАНЦ. Следственный судья Кранц.
ШАРЛИ. Ого!
КРАНЦ. Для начала представьтесь.
ШАРЛИ. Шарлотта Рамбо. Студентка.
КРАНЦ. Ваш хозяин сообщил, что вы можете подтвердить его местонахождение двадцатого апреля сего года.
ШАРЛИ. Мой хозяин? Относительно. Впрочем, не до казуистики. Господин Стенэ подозревается в преступлении?
КРАНЦ. Рамбо, Рамбо… Что-то знакомое.
ШАРЛИ.. Ой, да не мешайте вспоминать! Двадцатое апреля? Всё смешалось…
КРАНЦ (декламирует).
Произрастает все,
Но как мне жаль, Венера,
Что минула твоя ликующая эра,
Когда, предчувствуя любовную игру,
От вожделения кусал сатир кору
И нимфу целовал потом среди кувшинок.
ШАРЛИ. Что такое?
МАРК. Стихи. Артур Рембо, великий поэт Франции
ШАРЛИ. Да, конечно, дядя Марк был на ферме. А в чём его подозревают?
КРАНЦ. В убийстве.
ШАРЛИ. Ооо!!!
МАРК. Я не при чём!
КРАНЦ. Дядя Марк? Вы племянница господина Стенэ?
ШАРЛИ. Да нет же. Мой жених – его племянник.
КРАНЦ. Ваш жених, он кто?
ШАРЛИ. Симон Обер. Ферма принадлежит его маме. А дядя Марк – родной брат Амели. Амели Обер, владелицы фермы.
КРАНЦ. Симон сейчас тоже здесь, в квартире?
ШАРЛИ. Нет, он в Страсбурге, у новообретённого деда.
КРАНЦ. То есть?
МАРК. Тут отдельная история.
ШАРЛИ. Господин полицейский…
КРАНЦ. Судья.
ШАРЛИ. Тем более. Умоляю, я сейчас быстро соберусь, а вы без меня не уходите, пожалуйста! Я не желаю оставаться наедине с этим человеком. Можете везти меня на допрос, хоть куда, но вон отсюда. Да при чём здесь он, судья, я сама дура. Не дура, нет, хуже. Огромная стерва – вот, кто я. Зачем я повелась на сироп мужчины. Да нет, нет, здесь и стерва отдыхает, я примитивная тупая баба. Не оставляйте меня, господин судья! Мать моя, какой стыд! Я быстро, очень быстро. (Уходит.)
КРАНЦ. Итак, на ферму приехал социальный работник из Страсбурга.
МАРК. Что? А. Ну, да. Она и сообщила, что Ноэль убита.
КРАНЦ. Зачем?
МАРК. Как зачем! Вы что, не в курсе?
КРАНЦ. Слушаю вас.
МАРК. Она сказала, что её прислал некий старик, который случайно узнал, что Симон – сын его дочери, а значит, его внук, и желает увидеться. Симон поехал к новообретённому деду, а мы, с Шарли, улетели в Акапулько. Теперь ясно, что та тётенька была гонцом от Жака Франье. Честно сказать, меня никак не вдохновляет тот факт, что я являюсь неофициальным зятем этого монстра. Ваш телефон звонит?
КРАНЦ. Да, да. Надо ответить. (По телефону.) Здесь Кранц. Да, приветствую. Только по возможности кратко, у меня важный разговор. (Слушает.)
МАРК. Выпьете? (На утвердительный кивок Кранца.) Коньяк? Виски? Водка? Ну, не вино же.  (На утвердительный кивок Кранца.) Как хотите, я – виски. Шардоне устроит? (На утвердительный кивок Кранца.) Отлично. (Разливает выпивку в бокалы.) Прошу.
КРАНЦ (по телефону). Понятно. Что явилось орудием убийства? Да, я почему-то сразу подумал, что брошь. Не знаю почему, интуитивно. Есть шанс, что выживет? Благодарю. Счастливо. (Убирает телефон.) 

Входит Шарли, с чемоданом.

ШАРЛИ. Я готова, господин судья.
КРАНЦ. Я тоже. Сядьте, у меня, что характерно, есть к вам вопросы.
ШАРЛИ. Да.
КРАНЦ. Итак, вы Шарлотта Рамбо.
ШАРЛИ. Да.
КРАНЦ. Вам двадцать три.
ШАРЛИ. Да.
КРАНЦ. Ваши родители проживают…
ШАРЛИ. В Лионе.
КРАНЦ. Их имена.
ШАРЛИ. Жан-Пьер и Марион.
КРАНЦ. Вы их приёмная дочь.
ШАРЛИ. Да.
КРАНЦ. Как вы познакомились с Симоном Лякомбом, расскажите.
ШАРЛИ. Ну, мы учимся в Сорбонне.
КРАНЦ. На разных факультетах.
ШАРЛИ. Да.
КРАНЦ. Ваша первая встреча с Симоном.
ШАРЛИ. Случайно, просто невероятно как. Я опаздывала на занятия, остановила попутку. Немного проехали, дама подхватила парня. Тоже голосовал, тоже опаздывал и тоже на занятия. Потом выяснилось, что такие мы оба и есть, несобранные. Это был Симон. Откуда вы знаете обо мне?
КРАНЦ. Посмотрите, это фотография женщины из автомобиля? (Демонстрирует фотографии в телефоне.)
ШАРЛИ. Может быть. Похожа. Но, позвольте, это же та женщина из социальной службы.
КРАНЦ. Господин Стенэ, подтверждаете?
МАРК. Да.
КРАНЦ. Я знаю о вашей семье немного, Шарлотта. И, что характерно, исключительно в связи с расследованием убийства госпожи Ноэль Нуаре. Естественно, что пришлось исследовать всех вероятных знакомых возможных фигурантов уголовного дела. Всё просто. А теперь мы можем ехать. Пожалуйста, обождите меня в коридоре, я сейчас выйду.
ШАРЛИ. Да. Да-да. (Уходит из квартиры.)
КРАНЦ. Вы всё поняли, Стенэ?
МАРК. Нет. Да… нет.
КРАНЦ. Ноэль родила девочку. И если Симон не менял пол, то он не может претендовать на родство с Франье.
МАРК. Чёртов Франкенштейн
КРАНЦ. А вот вы, что характерно, при любом раскладе, оказываетесь отцом ребёнка. Как вам это удаётся? И смех, и грех, ей-богу. Некоторым ретивым искусствоведам страстно хочется записать Шекспира французом. Знаете, что я вам скажу? Шиллер мог быть хоть китайцем, но Мольер мог быть только французом.
МАРК. Досье Шарли, оно собрано на подружку Симона или на дочь Ноэль?
КРАНЦ. Хорошо, что спросили, значит, вы в здравом уме. Конечно, я собирал сведения о ребёнке Ноэль Франье. Шарли – ваша дочь.
МАРК. О, дьявол…
КРАНЦ. Не хочу даже думать, что ты делал с девушкой в Акапулько.
МАРК. Ничего! Сейчас, здесь, в Париже, да… должно было, но тут вы.
КРАНЦ. А говорят, правосудие всегда опаздывает. Озорник вы наш французский… Мольером бы тебя, Маркушка, да по макушке, да полным собранием сочинений. Из Парижа не выезжать. Я позвоню. (Уходит.) 
МАРК. Напиться, намыться… и дьявол нас всех побери! (Уходит.)

СЦЕНА 6. Дешёвый гостиничный номер на окраине Цюриха. В обнимку входят Нуаре и Пенелоп, в аляповатой одежде, с зонтом.

НУАРЕ. В койку, в койку!
ПЕНЕЛОП. В душ.
НУАРЕ. Ну, Мари же, Маришечка…
ПЕНЕЛОП. Скажи спасибо, что справку от венеролога не требую.
НУАРЕ. Сама-то!
ПЕНЕЛОП. Как хочешь.
НУАРЕ. Всяко!
ПЕНЕЛОП. Осторожно, зонт сломаешь!
НУАРЕ. Ну, вот зонт-то тебе сейчас зачем.
ПЕНЕЛОП. В душ.
НУАРЕ. Потом же всё равно мыться…
ПЕНЕЛОП. С шампунем и мочалкой.
НУАРЕ. Я моюсь только с мылом.
ПЕНЕЛОП. Гляди, чтоб не смыло.
НУАРЕ. Тогда пошли вместе.
ПЕНЕЛОП. Через десять минут, так и быть, но чтоб блестело всё, как у кота. Оливер, пошёл в душ, или я пошла отсюда. И не здесь раздевайся, а там! Не хочу задохнуться от мужского аромата.
НУАРЕ. Сама же говорила, от мужчины должно пахнуть мужиком.
ПЕНЕЛОП. Алкоголем и куревом, но не потасканным потом. Ну!?
НУАРЕ. Всё «ну да ну», не запрягла.
ПЕНЕЛОП. А если запрягу, откажешься?
НУАРЕ. Чего я дурак, что ли. Ладно, замётано, десять минут максимум. На горшок хоть спокойно схожу. По рукам?
ПЕНЕЛОП. Сейчас получишь по своим похотливым ручонкам. Брысь, котяра.
НУАРЕ. Жду тебя, кошечка… Пантера моя рыжая! (Уходит в ванную.)
ПЕНЕЛОП. Засранец. (Достаёт из сумочки перчатки, иголку с ядом, вставляет её в зонт.) Готово. Укол зонтиком. Как я обожаю этот фильм…

Вламывается Кранц, с пистолетом.

КРАНЦ. Руки! Зонт – на стол!
ПЕНЕЛОП. Кранц!?!
КРАНЦ. Я сказал: зонт!
ПЕНЕЛОП. Без проблем. (Кладёт зонт на стол.)
КРАНЦ. Руки перед собой! Вытяните руки перед собой! Три шага влево. Влево, я сказал, марш!
ПЕНЕЛОП (выполняя команды). Господин Кранц, не делайте мне больно.
КРАНЦ (надев наручники на Пенелоп). Наручники - это не больно, это не смерть от змеиного яда. Долгая, мучительная.
ПЕНЕЛОП. Нам надо поговорить.
КРАНЦ. Непременно, допрос – основа моего ремесла.

Входит Нуаре.

НУАРЕ. Что здесь? Судья!?!
КРАНЦ. Нуаре, оденьтесь, пойдёте с нами.
НУАРЕ. За что!?
КРАНЦ. Она намеревалась вас убить.
НУАРЕ. Кто? Она? Зачем…
КРАНЦ. Поговорим в конторе. Отель оцеплен, внизу транспорт. Одеваться, живо!
НУАРЕ. С ума обалдеть.
КРАНЦ. Марш!
НУАРЕ. Да! Да. Да. (Уходит в ванную.)
ПЕНЕЛОП. Франье не в курсе ситуации, мы можем договориться. Вы же понимаете, что он не допустит огласки. Я просто хотела обеспечить сына. Я мать! Да, я наворотила глупостей, переступила черту, хотя в этом не было никакой необходимости. Вольфганг, дорогой, вы же мудрейший человек, умнее вас и разумнее во всей Европе не сыскать. Вы же понимаете, что наказана буду не я одна. Вам тоже несдобровать, господин Кранц, биографов Жака Франье на свете нет. Сынок мой не виноват, и Шарли не при чём, но Жак их уничтожит!
КРАНЦ. Шарли – его внучка.
ПЕНЕЛОП. Да… Стоит Франье узнать, что Симон ему никто… Он увидит, что его, всемогущего, облапошили… Он никому не простит, что его видели человеком. Что ему до Шарли, если он уже полюбил внука, да тут же ещё и потерял. Он всех нас сотрёт. Вольф, миленький, я готова служить вам кем угодно, чем угодно, готова сама себя приговорить к смертной казни и лично привести приговор в исполнении! Исполню всё, как прикажете, но только не открывайте, что вам удалось узнать. Хотите, вместе придумаем, как оставить всё, как есть. Вы же осознаёте, что власть личного помощника Жака Франье велика безмерно и почти бесконтрольна. Милый, дорогой…

Входит Нуаре.

НУАРЕ. Вот я. Господин судья, меня настораживает тот факт, что вы меня опять накрываете исключительно в раздетом виде, это наводит на размышления…
ПЕНЕЛОП. Заткнись, дурак!
НУАРЕ. Слушай, Мари…
ПЕНЕЛОП. Я не Мари, баран.
НУАРЕ. Сама ты коза.
КРАНЦ. На выход.
ПЕНЕЛОП. Вольф, мы одной крови!
КРАНЦ. Нуаре, вперёд, но не отрываться.
ПЕНЕЛОП. Дурак, дурак, дурак…
НУАРЕ. Господин судья, чего она обзывается!
КРАНЦ. Это она не про вас, про меня.
НУАРЕ. Другое дело. На воле - дождь, может, мне зонтик понести?
КРАНЦ. Не сметь трогать!
НУАРЕ. Уже никто ничего не трогает. Так что, пошли уже, что ли?
ПЕНЕЛОП. Одумайтесь, Кранц!
КРАНЦ. Пошли. Марш.
НУАРЕ. Терпеть не могу дешёвых отелей, такие клоповники…

СЦЕНА 7. На крыльце фермерского дома сидит Симон. Во двор входит Амели.

СИМОН. Мам, привет!
АМЕЛИ. Чего на крыльце сидишь?
СИМОН. Дышу.
АМЕЛИ. Думала, не вернёшься. Денёк-другой в целый месяц вылились. Надолго?
СИМОН. До начала учёбы, точно.
АМЕЛИ. Что-то не так… болеешь?
СИМОН. Да нет, нормально.
АМЕЛИ. Так, сейчас всё решим. Доктора или бабку?
СИМОН. Поздно. Уже здоров. Просто отхожу.
АМЕЛИ. Точно?
СИМОН. Абсолютно.
АМЕЛИ. Так я тебе всё ещё мать?
СИМОН. Ну, какая ты мне мать, ей-богу, никогда ты мне ею не была. Ты мне мама… мамочка. Навсегда.
АМЕЛИ. Сыночек…
СИМОН. Ты иди, я просто посижу чуток и зайду.
АМЕЛИ. Я с тобой.
СИМОН. Классно.
АМЕЛИ. Как дед?
СИМОН. В полном порядке. Старик, каких поискать. Бодр, силён и даже свеж. Потом всё расскажу обстоятельно.
АМЕЛИ. А насчёт девки твоей я оказалась права целиком и полностью.
СИМОН. Можешь не любить, но не относись с пренебрежением, пожалуйста. Все мы хороши.
АМЕЛИ. Ну, не девка - девица, и что это меняет? Ты – за порог, а она с мужиком – в Мексику!
СИМОН. То есть?
АМЕЛИ. Усвистела с нашим Марком, соблазнила старика.
СИМОН. Мам…
АМЕЛИ. Сто процентов! Знаю наверняка. Ну, не с Марком, так ещё с кем-то обязательно загудела бы. На ней же печать гулёны! Уж я-то знаю, каких только ни повидала на своём веку. А мой век, хоть и фермерский, но всё же очень даже полезный для жизненного опыта. Сам знаешь, одни только сезонные работники чего стоят. Я ж тут как президентка страны. И за дядьку, и за тётьку, и за прокурора, и за адвоката, и я тебе кастелянша, и я тебе агроном, и я тебе психолог, и всё, что ни скажешь, всё – я, одна. Это посторонним за сливою людей не видно. Но я не жалуюсь. Ты знаешь, ферма – это мой сознательный выбор. Я ж из Марселя. О, каких только там восторгов не насмотрелась в детстве, а каких воздушных замков не навидалась. Портовый город, куда деваться. Но бог дал мне разум и понимание. А главное, умение ценить жизнь. Я как повстречала твоего отца, по-женски, признаться, даже не вздрогнула, но как почуяла, он есть то, что мне надо.
СИМОН. Тот, кто тебе нужен.
АМЕЛИ. Пусть так. Слова, слова… А как услышала, что он фермер да ещё такую красоту разводит посреди Лотарингии, сразу решила: моё.
СИМОН. Мой.
АМЕЛИ. Нет уж, сыночек, моё! У каждого человека должно быть всё моё. Среднего рода, никаких половых различий и всяких-разных чувственных нюансов. Когда моё, оно никуда не денется, и всегда под рукой. Потому что среднего рода.
СИМОН. Весь мир состоит из женского начала и мужского конца.
АМЕЛИ. Потому-то он постоянно рушится. У других, не у меня. Мои начала и концы все – вот здесь, в кулаке. Ни вправо, ни влево, ни вперёд, ни назад. Я из года в год воспроизвожу вкус и красоту, вкус и красота воспроизводит меня. Мы вечны. Потому что мы надёжны. И всегда под рукой друг у друга.

Входит Шарли.

СИМОН. Шарли!
АМЕЛИ. Обалдеть!? И дядю Марка бросила? Спорим, Симон, она глаз положила на нашу ферму!
СИМОН. Мама, перестань.
АМЕЛИ. Чтоб в мой дом – ни ногой! Не возражаю, здесь разговаривайте, обсуждайте, хоть до ночи. Но ни в одну постройку на моей земле не пущу! Вот так, сынок. Ну, ты меня знаешь, я сказала. (Уходит в дом.)
СИМОН. Приземляйся, Шарли.
ШАРЛИ. На землю сесть?
СИМОН. На крыльце удобнее.
ШАРЛИ. Амели рассказала про Акапулько?
СИМОН. Про Акапулько не говорила, только про Мексику. Акапулько – это да, это всё объясняет.
ШАРЛИ. Не ёрничай. Я тебе не изменила. Почти. Обиделась, раздухарилась – да, было. Но до измены не дошло. Прости, пожалуйста.
СИМОН. Пожалуйста.
ШАРЛИ. В смысле?
СИМОН. Всяко бывает, а я тебя люблю.
ШАРЛИ. И я тебя.
СИМОН. Классно.
ШАРЛИ. Здорово.
СИМОН. Мы вместе.
ШАРЛИ. Я так рада, ты не представляешь!
СИМОН. И я.
ШАРЛИ. Что - Амели?
СИМОН. Да нормально, решим проблему. Дед распорядился, и кредит одобрили, и мне ещё счёт открыл на учёбу. Ах, да, мой дедушка оказался банкиром. Прикинь, я – внук Франкенштейна! Кино и евреи. А Пенелоп Фазель – никакая не соцработница, а дедов личный помощник. Прилепилась ко мне, как к родному, через раз сыном называет. Всё, что хочу и про что даже не мечтал, будьте любезны - получите. Но не мама. Так-то бы да, мне-то: живи да пользуйся, но я привык построже, покруче. Как моя Амели: и тебе пряник, и тебе поджопник, всё – от души и по взаимной любви. Шарли, я не виноват, что все свекрови одним миром мазаны. Мама-то она замечательная. Обещаю, разберёмся.
ШАРЛИ. В Париже я встретилась со следственным судьёй. Он расследует убийство в Цюрихе той женщины... Твоей биологической матери. Он сказал мне важную вещь, только ты не расстраивайся. Жак Франье тебе не дед. Ошибка произошла. Симон? Признаться, оставайся ты его внуком, я к тебе сейчас не приехала бы. Ждала бы, да, но первой - ни за что.
СИМОН. Атас…
ШАРЛИ. Ты меня сейчас, наверное, не слышишь…
СИМОН. Отдельные буквы различаю. Так жаль! Так жаль. А я-то мысленно уже миром правил… с точки зрения ботаники. Обидно. Да ладно. Зато мы вместе и всё осталось на месте. И в старости будет, что вспомнить.
ШАРЛИ. Я готова доказать тебе в любой момент, что не изменила.
СИМОН. Ты про что?
ШАРЛИ. Про постель.
СИМОН. Шарли!? А как же обет целомудрия до свадьбы?
ШАРЛИ. Это был не обет, это мода. Ну, её. Симон, любимый…
СИМОН. Любимая! И всё же я – Облом Обломыч. Видишь ли, я так увлёкся дедовскими перспективами, что едва стал полноценным евреем. Кстати, ты в курсе, что твои Рамбо тоже евреи?
ШАРЛИ. Конечно.
СИМОН. Эх, если бы с детства знал, кто я, жизнь моя выстроилась бы по-другому. Я вёл бы себя разумно и экономно. Вырос бы готовым к пинкам и зуботычинам, закалённым несправедливостями. Накачал бы мышцы души и тела, не одного лишь интеллекта. Возможно, играл бы на скрипке в кабачке и не нуждался бы в деньгах. Одна нужда мне нужна из сегодняшнего – это ты. Но я вынужден отказать тебе в лишении девственности. Чтобы стать достойным внуком, я сделал циркумцизию.
ШАРЛИ. Чего?
СИМОН. Обрезал крайнюю плоть.
ШАРЛИ. О, боже!
СИМОН. Дед тоже хохотал. Я ж без спроса всё устроил, чтоб ему сюрприз сделать. Так что, милая, я тут на крыльце сижу не просто так, я тут обеспечиваю отдыхом и покоем ещё свежую травму плоти.
ШАРЛИ. Я тебя обожаю.
СИМОН. Не возражаю. Потерпишь до свадьбы?
ШАРЛИ. Так ведь мне, собственно, и терпеть-то не надо, если ни разу не бывал в Париже, туда и не тянет.
СИМОН. А может быть, на всякий случай, нам, таки, сгонять сейчас в банк, снять деньги, выделенные дедом бывшему внуку? Вдруг он передумает. Хотя вряд ли. Но выясняется, что у него не очень приличные помощники. Поехали? На такси у меня точно есть наличные.
ШАРЛИ. Поехали. Сам встанешь?
СИМОН. Ещё чего, ты рядом, а я – сам! Да ни за что.
ШАРЛИ. Обопрись, хитрюга. (Помогает Симону подняться.) Как?
СИМОН. Отлично. Но, боюсь, недолго.
ШАРЛИ. Так пойдём скорее, я вызову такси.
СИМОН. Заметила, какой я стал продуманный? Вот, что значит точно полученная информация о происхождении.
ШАРЛИ. Или просто к месту сделанная хирургия. Как, ты сказал, она называется?
СИМОН. Прости, я как перестал быть внуком, так сразу и забыл про всё, что связано с дедом. Он мне понравился. Крутой мужик. И не скажешь, что старикану едва не сто лет.
ШАРЛИ. И денег куры не клюют.
СИМОН. Очень точный образ. Куры не клюют почему? Потому, что кто ж им даст купюры на поклёвку, да и какое нормальное животное хочет деньги, но мы – люди, мы хотим. Не поверишь, у меня денег в кармане больше, чем у Жака. Понимаешь? Они ему не нужны. У него и так всё есть. Без денег.
ШАРЛИ. Потому что их очень много.
СИМОН. Так-то бы так, но не совсем. Я посмотрел, что ему нужно на каждый день, и понял, что ничего такого, чего не было бы у любого бедняка. Чтобы жить, денег не надо, всё необходимое человеку дано по определению.
ШАРЛИ. Другое дело, что человеку свойственно хапать и присваивать.
СИМОН. Господи, ты мой ангел! Ты меня понимаешь.
ШАРЛИ. Маленький нюанс, милый. Для того, чтобы деньги были не нужны, необходимо обладать властью.
СИМОН. Скажи ещё, что власть не хапает и не присваивает.
ШАРЛИ. Поэтому власть должна быть безграничной.
СИМОН. Есть, над чем подумать. Но интуиция подсказывает, что прав я. Потому, что если не было бы денег, об их существовании никто и не думал бы, и тогда они были  бы не нужны. Еда и одежда добываются одной лишь сноровкой, а производится природой.
ШАРЛИ. Каменный век, фи…
СИМОН. Чтобы его презирать, надо в нём побывать. Машины времени нет.
ШАРЛИ. Ты меня любишь?
СИМОН. Больше, чем раньше.
ШАРЛИ. Точно больше?
СИМОН. Сто процентов.
ШАРЛИ. Да здравствует циркумцизия!
СИМОН. Ах ты, вредина, ты знала, что это!

СЦЕНА 8. Сад. На скамье сидит Жак. Входит Кранц, с портфелем.

ЖАК. Господин Кранц, садитесь. Я даже и придумать такое не смог бы про вас, когда мне сказали, что перед докладом руководству, вы всегда посещаете синагогу. Неужели вы нуждаетесь в духовном водителе? Вы же не телега. Или вам просто необходимо поделиться с кем-то информацией? Так я тоже уже не одно десятилетие имею статус раввина.
КРАНЦ. Который год прохожу этот скверик, но, что характерно, даже час назад не видел в нём скамьи.
ЖАК. А какие мягкие подушки! У моего организма строгие опекуны, не упускают ни малейших неудобств и затруднений.
КРАНЦ. Я не обязан докладывать вам…
ЖАК. Как я стал банкиром. Представляете? Мне задать такой вопрос! Они думают, что я отвечу на него. Представь, я прилюдно в двух-трёх фразах раскрываю тему, как стать банкиром. Вознамерились снять фильму к юбилею и вот-де замечательное название, вроде как с интригой откровения. Нет, конечно, не обязаны. Но мне же не требуются секреты расследования, я прошу простого человеческого рассказа. В нескольких фразах. Я прошу. Пожалуйста, Вольф, мы же свои.
КРАНЦ. В определённом смысле, да. Двадцать три года назад Пенелоп Фазель родила сына. Уже в родильном доме оказалось, что обстоятельства сложились неблагоприятным образом в материальном обеспечении. С поиском работы не складывалось, а родители в течение одного месяца умерли. Поддержки ждать было неоткуда, и она  оставила младенца в роддоме. Когда ей невероятным образом удалось устроиться в вашу систему и резко подняться по карьерной лестнице, обнаружилось, что легализовывать ребёнка нерентабельно. Пенелоп познакомилась и сблизилась с вашей блудной дочерью. Совпадение в судьбах детей впечатлило Фазель. А затем её замечательный ум составил изящный план, по которому она должна была просто познакомить ребят, а там, глядишь, и получится пара. Она же понимала, что однажды внучка обретёт деда, а супруг внучки очень даже отличное местечко в клане Франье. Тем более, что психология – её конёк. Извините, надо ответить на звонок.
ЖАК. Конечно, это важно.
КРАНЦ (по телефону), Здесь Кранц. Как? Но этот-то не мог пропасть бесследно! Продолжать. Да, обоих. (Убрав телефон.) Работа.
ЖАК. Вы остановились на том, что психология – конёк Пенелоп.
КРАНЦ. Да. И пара получилась. Дети полюбили друг друга и решили пожениться. Краше не придумаешь. Но к тому времени, что характерно, от нетерпения и материнской страсти Пенелоп уже потеряла контроль над собой и решила двинуть дальше, за гарантией благополучия сына. Причём, что характерно, себе она ничего не выгадывала и, возможно, отмолчалась бы до самой смерти. Она решила своего сына сделать внуком банкира. Положение вашего личного секретаря позволило госпоже Фазель беспрепятственно поработать с документами, связанными с оставленными в роддоме детьми. О том, что ваша дочь родила дочь, простите за тавтологию, знала только сама роженица. И для подстраховки, она отравила Ноэль. Дело в том, что некоторое время Фазель работала в серпентарии лаборантом и кое-что знала о змеином яде. Ядом она пропитала заколку на броши, которую после укола подбросила третьей их подружке, Коре Обер. Всё это убийца проделала в один момент, в ресторане, где работала ваша дочь, и где в тот вечер женщины провожали в отпуск Кору. Всё это было заснято на камеры слежения. Когда Кора вернулась с отдыха, она наткнулась на брошь, укололась и тоже скончалась. Так нам удалось связать оба убийства. Затем Пенелоп узнала, что из тюрьмы вышел супруг вашей дочери, которого, по её разумению, следовало тоже убить. Мне оставалось только лишь взять Пенелоп Фазель с поличным, на месте преступления. Надо ответить на звонок.
ЖАК. Конечно, это важно.
КРАНЦ (по телефону). Здесь Кранц. Что!? Скоро буду. (Убирает телефон.)
ЖАК. По телевизору увидели мордаху некоего выдающегося студента, выпускника естественного факультета, подающего большие надежды в ботанике, до ужаса напоминающего мою. Запись показали мне. Я поверил в случай, в божественное провидение. Понимаю, Пенелоп подстроила. Хотите, расскажу о моей с дочерью беседу подробно? С моей Ноэль… Хотите?
КРАНЦ. Утром Фазель выпустили из-под стражи. Против всех правил! Пропал Марк Стенэ. Вчера растворился в воздухе Нуаре. Господин Франье…
ЖАК. Меня не интересуют подробности.
КРАНЦ. Это ваших рук дело!
ЖАК. Дело Жака Иванова? Я работаю банкиром, господин следственный судья, не более. Жаль, что вы не захотели выслушать, как мы в последний раз виделись – папа и дочка. К делу, возможно, отношения не имеет, но мне было бы приятно.
КРАНЦ. Мне надо позвонить.
ЖАК. Это ничего не меняет.
КРАНЦ (по телефону). Здесь Кранц. Немедленно свяжись с фермой в Нанси. Свяжись с каждым по отдельности, лично поговори с Амели, с Симоном и Шарли. И перезвони мне. Так надо! Звони! (Убирает телефон.)
ЖАК. Как мне теперь быть, Вольф, посоветуй. Внук теперь не внук, его невеста оказалась, как раз, внучкой.
КРАНЦ. Господин Франье!
ЖАК. Не надо кричать около синагоги, тише, святое место. Господин судья, согласитесь, вы как будто не преступление расследовали, а собирали досье банкира Франкенштейна. Звучит, если не угрожающе, то всё же не без тревожности.
КРАНЦ. Что-что? Какого Франкенштейна?
ЖАК. Соберитесь с духом и силами, господин Кранц, с вами говорит ваш знакомый мужчина, переживающий семейную драму. Имейте снисхождение или хотя бы такт. Верните присущую вам мудрость и иронию. Вы мне в прошлый раз понравились.
КРАНЦ. Разонравился?
ЖАК. Для полноты картины создавшейся ситуации не хватает установления личности Симона. Парень мне пришёлся по сердцу.
КРАНЦ. Оставьте их в покое!
ЖАК. Одно и то же, одни и те же. А хочется разнообразия, новизны. Возрастные потребности. Не так давно, точно помню, весь мир, всё было театром, а теперь мир – это банк, и люди в нём клиенты. Прогресс, однако. Скука – издержки эволюции, которой приходиться руководить. Скука избранных.
КРАНЦ. Банкиров.
ЖАК. Я, по факту, уже не банкир, нечто большее, другое. Нас, таких, возможно, с десяток. Остальные девятьсот девяносто сгорели в печах нацистов. Кто я? Имени покуда нет. Бог? Дьявол? Какая разница.
КРАНЦ. Вы тоже клиент, господин Франье, я только что помог вам вспомнить о вашей банковской ячейке.
ЖАК. Бесстрашный вы.
КРАНЦ. Контролю и ревизии подлежит всё. Даже дьявол.
ЖАК. Уж не мнишь ты ли ты себя Богом, Вольф?
КРАНЦ. Нет, но я с Ним знакомы. По долгу службы, Жак. Или ты забыл, безжалостный старик, что у Бога много имён. Правосудие - одно из них.
ЖАК. Типа, закон и порядок?
КРАНЦ (произносит на иврите.) . ;;; ;;;;;. Чтобы не быть неверно истолкованным, даю мой перевод: справедливость и воздаяние.
ЖАК. И много вас, таких?
КРАНЦ. Бог нас знает. Возможно, меньше таких, как ты. Но, что характерно, мы есть. И мы действительно бесстрашны. Нам нечего бояться, мы, с Богом, любим друг друга и ценим. Радуйтесь, господин Франье, Бог дал вам внучку и зятя. И жизнь, и смерть их теперь на вашей совести. Не соскучишься.  ;;; ;;;;;. Да больше нас, больше, нас много, и, что характерно, на каждой миле, на каждом акре, на каждом квадратном метре. 
ЖАК. Иегова-ире, малыш. Жаль, не захватил выпивку, обмыли бы окончание нашей дружбы, вашего расследования и прошлой жизни. И всё же одного штриха не достаёт, для полноты целого, и расстанемся уже.
КРАНЦ. Фотографии реального отца Симона? Бесполезно, никакой распознаватель лиц не реагирует. Не разыскать вам его. Бородатый, патлатый, зовут Огюст. И ничего более. Мимолётное романтическое приключение, но любовь сложилась на всю жизнь.
ЖАК. Чисто по-человечески, хотя бы визуально, любопытно же, что могла так полюбить Пенелоп, если даже меня не побоялась.
КРАНЦ (открывает портфель). Вот эта фотокарточка. (Подаёт фотокарточку).
ЖАК (рассматривает). Ох, ты… какой… очевидное невероятное. В мире животных. Вы, конечно, не знаете о моём портмоне…
КРАНЦ. То, что всегда с вами? Это же стало журналистской прибауткой.
ЖАК. Да ладно!?
КРАНЦ. В высшем свете нет ни одного персонажа, кто носил бы пиджак и фрак с внутренним нагрудным карманом. Кроме вас. Все знают, что в нём всегда лежит старое кожаное портмоне. Но что в нём, загадка. Ну, не деньги же.
ЖАК. Именно. Портмоне – талисман. (Достаёт портмоне.) Дед подарил, после того, как решил сделать меня наследником. Конечно, в нём никаких денег нет. В портмоне – фотокарточка. Желаете посмотреть?
КРАНЦ. Ещё бы.
ЖАК. Вот. (Подаёт фотокарточку из портмоне.) Каково?
КРАНЦ (рассматривает). Невероятно… Та же самая фотография!
ЖАК. Девушку на фото звали Мари. А мужчину - Огюст.
КРАНЦ. Но госпожа Фазель показала на допросе, что это она…
ЖАК. Её действительно не узнать.
КРАНЦ. Это Пенелоп Фазель, экспертиза подтвердила.
ЖАК. Я не экспертиза, я не узнал. Двадцать три года помнил, мечтал о ней, из них пятнадцать лет, изо дня в день, мы были рядом. И не узнали друг друга.
КРАНЦ. Огюст – это вы?
ЖАК. Да.
КРАНЦ. Симон – ваш сын. Чудеса…
ЖАК. Похоже на бред.
КРАНЦ.  Или счастье.
ЖАК. Или?
КРАНЦ. Думаю, или.
ЖАК. Ноэль не выходит из головы…
КРАНЦ. Сама ушла, а радость оставила. С вами, ребе, приключилось простое еврейское счастье.
ЖАК. Это когда другие такого ни себе, ни врагу не пожелают?
КРАНЦ. Это когда приходит ужас, но ты понимаешь, могло быть и хуже.
ЖАК. Сказано мудрецами: Тот действительно счастлив, кто радуется своей участи.
КРАНЦ. На связи, ребе. (Уходит.)
ЖАК. Или.