Тьма и свет одиночества

Одиночество приходит не тогда, когда человек остаётся один. В пустой комнате оно слишком понятно и потому не так страшно. Настоящее одиночество настигает в доме, где все на месте: в соседней комнате спит жена, за стеной дети, кот лежит у батареи, на кухне стынет чайник, и кажется, что жизнь собрана, удержана, спасена от распада.

И вот именно тогда вдруг становится ясно: нет, не спасена.

Я понял это одной зимней ночью. За окном мело. Не красиво, не по-книжному — просто мело, глухо и упрямо. Стекло побелело, углы комнаты потемнели, и весь мир за окном как будто придвинули к дому и завалили снегом. Я лежал без сна и слушал: жена дышит ровно, в детской кто-то кашлянул во сне, в стене потрескивает дерево. Всё было живое, своё. И всё же в ту ночь я особенно ясно почувствовал: есть черта, за которую человек входит один.

Это трудно объяснить. Тут нет ни обиды, ни жалости к себе. Тут вообще мало чувств в привычном смысле. Просто вдруг отступает всё, чем человек обычно заслонён: разговоры, заботы, работа, даже любовь. Не исчезает — отступает. И остаётся то, что уже нельзя разделить ни с кем.

До поры люди живут рассеянно. День проходит в деле, в заработке, в мелком раздражении, в надежде на выходной, на весну, на то, что потом станет легче. Молодому этого довольно. Ему кажется, что сама быстрота жизни уже и есть ответ. Но однажды приходит ночь, в которую привычный шум не помогает, и тогда выясняется простая вещь: никто не может прожить за тебя твою жизнь. Ни жена, ни дети, ни друзья. Они могут согреть, удержать, пожалеть. Но переступить за тебя последний порог — нет.

Оттого одиночество и страшно. Оно не валит с ног. Оно просто ставит человека перед ним самим.

В такую минуту мало пользы от красивых слов. Всё, что днём казалось важным, в темноте быстро теряет вес. Остаются вопросы, старые как мир: зачем ты живёшь? Что в тебе есть, кроме привычки жить? На что ты опираешься, когда уже не на кого переложить ответ? И ещё один, самый тяжёлый: как ты жил до сих пор — по совести или как пришлось?

Не каждый выдерживает такой спрос. Большинство отворачивается. Один хватается за телефон, другой включает радио, третий начинает говорить без умолку, лишь бы не слышать тишины. Это понятно. Тишина бывает невыносимее крика. В ней слишком хорошо слышно, где ты соврал себе, где смалодушничал, где прожил не свою, а чужую, заёмную жизнь. Недаром человек так любит шум. Шум милосерден. Он не спрашивает.

А одиночество спрашивает.

Верующий скажет: в такие часы человек стоит перед Богом. Неверующий назовёт это иначе — совестью, страхом смерти, пустотой. Слова разные, суть одна. Оправдаться некем. Нельзя сослаться на время, на усталость, на чужую вину, на обстоятельства. Всё это, может быть, и было. Но вот ночь, снег за окном, твой дом, твои спящие близкие — и ты сам. Тут уже не перед кем играть роль.

Мне кажется, поэтому одиночество не только мучительно, но и нужно. Оно жестоко, зато честно. В нём сгорает много лишнего: спесь, жалость к себе, охота казаться значительнее, чем ты есть. После такой ночи труднее говорить высокие слова. Труднее жаловаться. Труднее обманывать себя насчёт собственной крепости. Человек делается тише. Иногда суше. Но, может быть, и прочнее.

Свет одиночества не похож на радость. Это не облегчение и не победа. Скорее, редкая ясность. Ты вдруг понимаешь: страх никуда не денется, смерть не отменится, жизнь не станет понятнее только оттого, что ты о ней много думал. Но у тебя всё-таки есть мера, которую нельзя переступить без потери себя. Есть совесть, которую нельзя задушить до конца. Есть любовь, которая не спасает от тьмы, но не даёт окончательно одичать.

Такой свет не сияет. Он просто не гаснет.

После самых тёмных часов утро бывает почти таким же, как всегда. Та же кухня, тот же чайник, тот же детский голос, тот же снег у крыльца. Но человек уже не совсем прежний. Он меньше ждёт от жизни утешения и лучше понимает цену простым вещам: теплу в доме, хлебу на столе, живой руке на плече, чужому ровному дыханию в темноте. Он знает, что всё это не вечно. И потому бережёт крепче.

Одиночество не делает человека выше других. В этом как раз его польза: оно сбивает спесь. Напоминает, что все мы одинаково беспомощны перед главным и одинаково не умеем жить начисто. Один просит у Бога, другой молчит, третий упрямится до конца. Но никому не дано обойти эту тёмную землю стороной.

Надо пройти самому.

И хорошо, если вынесешь оттуда не гордость своим страданием, не сладость печали, а вещь куда более скромную и трудную: трезвость. А вместе с ней — благодарность. За то, что дом ещё стоит. За то, что за стеной спят твои близкие. За то, что снег к утру уляжется. За то, что жизнь, как ни темна она бывает, всё ещё требует от человека не красивых слов, а верности.

Вот это, наверное, и есть свет одиночества.

Не тот, что сияет.

Тот, что не гаснет.