Упрямая

    Однажды темным студеным вечером в окно постучали .
    - И кто в такую метель ? Можа с пути сбился, - Анисья накинула на плечи платок, заспешила к огарку свечи, - кто там? - отдернула занавески, - ах ты, батюшки! Сейчас, сейчас! Танька, Санька, вставайте, дед с кумом приехали! Печь еще теплая, доставайте щи да на стол. Ветер поди им все кости старые дурные проморозил.
     Санька, сын Анисьи , шустро соскочил с пуховой перины. Уж больно он скучал по деду. С тех пор, как отец в лесу пропал, дед ему вместо него был. Все мужицкие премудрости охотно показывал. А особо нравилось Саньке, что велел дед матушку в эти премудрости не посвящать: «Ибо, бабы они по природе своей глупые, да еще и пугливые. И без знания с ними каши не сваришь , а если еще и с топором так вообще можно на печи всю жизнь под боком у бабы проваляться. Посему, Санька, мать береги - лишнего ей знать не к добру!», - так научал дед внука своего.
    - Танька, вставай! - брат сдернул с сестры одеяло. Однако, Татьяна, не торопилась. Мягкое облако подушки не отпускало ее из царства сна.
    - Ну какое вставай? Самое время спать, - Танька свернулась калачиком на подушке и изо всех сонных сил пыталась спать дальше. Но не тут то было. В избу уже ворвался морозный снежный буран во главе с дедом Федей и кумом Петром.
    Танька посопела еще немного на подушке, но сон уже не вернулся . Встала с кровати, запустила ноги в валенки, стоявшие тут же рядом и побрела в залу.
А за столом уже хлебали теплые щи дед, кум и Санька. Они громко обсуждали завтрашнюю ярмарку в соседней деревне. Туда и табор цыганский приехал. И завтра представление с конями, упряжками да катанием будет. И мишка косолапый на цепи танцевать собирался. И калачей кума на ярмарку запекла. Их обменять надобно на конфеты и цукаты. В общем, веселье ожидается превеликое.
«Веселье то можа и ожидается. Только вот погода о другом шепчет. И вечер темный совсем не вовремя. Куда они собираются то на ночь глядя», - подумала Танька .
    - А что завтра утром можно на ярмарку поехать? Сегодня морозно, темно, - спросила Танька, - я завтра хочу. Не сегодня.
    - Завтра уже все конфеты съедят. Без тебя. Да и место в гостином дворе занять надобно. Собирайся, внученька. Тут недалече совсем. Три версты.
- Деда, я не хочу сегодня. Я спала уже.  Я завтра поеду.
- Так как же ты , внученька, завтра то поедешь, если мы сегодня уже там будем?
- Не знаю как. Вон Михайловские тоже на ярмарку поедут. С ними с утра и отправлюсь. И вас там найду.
- Да что ж это такое то?! Что ж у тебя деда что ль нет что б с чужими людьми то на ярмарку ехать! Собирайся. Все вместе и поедем.
- Не поеду. Сказала же. Не поеду. Холодно, темно. Не поеду
- Ох, и упрямая же ты, Танька! Одно, что отец твой родной, - дед осекся, замолчал. Зять и правда был упрямый. Одно жаль, что был…, - ну как знаешь. А мы поехали. Санька, тулуп отцовский накинь сверху .
- Папка, еще вот чугунок я вам с картошкой поставлю. Он горячий, в шубейку старую заверну. Доберетесь, повечерети с дороги то, - Анисья усадила Саньку, закутанного в отцовский тулуп и рядом еще чугунок теплый с картошкой устроила и шубейкой его матушкиной прикрыла.
«Все таки странные они эти взрослые. Куда на ночь погнали. Метель . Странные», - Танька натянула пуховое одеяло и засопела.

   

    Часть 2.

    - Ух ты! Лунная дорожка. Снежная. Как звонко хрустят под ногами снежинки, - Танька шла по тропинке между сугробами, - Вам не больно?
    - Смешная, ты, - захрустели Снежинки еще звонче, - а что такое больно?
    - Ну, это когда было радостно, а потом вдруг грустно. И уже совсем не интересно.
    - Нет. Нам всегда радостно и интересно. А ты куда отправилась? - Снежинки с любопытством рассматривали и местами ощупывали Таньку.
    - Ай, колючие какие! - девочка рассмеялась и вытряхнула незваных гостей из рукавов, - я гуляю. Просто так. Никуда я не отправилась. Я сама по себе. Гуляю.
         Танька, Танюшка, как звала ее Крестная, любила гулять сама по себе. В свои 7 лет она была достаточно самостоятельной девочкой, хотя Мать не раз высказывала свои опасения относительно таких прогулок дочери. Но Танька упрямая, она все придумывает и решает сама. И даже любимый старший брат Саня не мог повлиять на ее  прогулки. Ну вот такая она - упрямая.
    А тем временем болтовня Снежинок поутихла, и стало слышно завывание северного ветра.
    - Не очень то это приятно, как ты завываешь, Северный ветер. Что за тоску ты гонишь и откуда? - девочка заглянула в седые глаза ветра.
    - Пойдем, милая, я покажу тебе дом. Там живет Человек. Он забрел в этот дом пять лет назад . Одинокий странник. Пришел ниоткуда. Зимой он топит печь, пьет земляничный чай, печет картошку. Летом заготавливает дрова и припасы, сажает огород, ловит рыбу. По осени к нему прибился волчонок. И теперь они вдвоем зимуют. Есть у него какая-то тайна.
    - Пойдем, дружище. Странник. Одинокий. Надо же. Откуда он… А откуда ты знаешь о его тайне?
    - Он всегда печальный. Когда у Человека есть тайна, он всегда печальный. Я это давно за вами Человеками заметил.
    Так за разговорами они подошли к деревянному дому, почти вросшему в землю. Так давно он стоял на земле, что врос в нее корнями.

Часть 3.

    Однажды темным студенным вечером в окно постучали .
    - И кто в такую метель ? Можа с пути сбился, - Матвей поспешил к окну, потер замершее окно крепкой ладонью и обмер, - доченька! Ты! Какими путями?!
    Матвей. Крепкий семьянин 40 годков от роду женился по любви. Ему просто повезло. Он просто любил и это оказалось взаимно. И они просто поженились. Точнее не так. Их просто поженили родители. Сговорились добрые соседи и поженили. Благословили детей на долгую и счастливую жизнь. Молодая семья поселилась в новом , построенном родителями , доме и вскоре обзавелась двумя прекрасными чадами. Сыном и потом дочкой. Ладно жили. Мед, клюкву ели. Картошку садили, да кур разводили. Песни пели, да медовуху пробовали. Но долгой жизни у них не получилось. Решил как-то Матвей охоту на звеня лесного испробовать. Ушел в лес , да и не вернулся домой. Забыл дорогу. Ну как забыл… За зверем погнался, а оврага меж густого тальника не заметил. Сколько пролежал в овраге Матвей и не помнил. Очнулся когда земля уже белым покрывалом покрылась. То ли дни пролежал, то ли месяцы… не помнил Матвей. И дорогу домой не помнил. Пока по лесу бродил, наслушался разговоров белок, да птиц. Так и узнал об избушке на краю леса. Там и поселился. А по осени волчонок прибежал. Из его испуганного рассказа только и понял Матвей, что мать его охотники положили.  А он совсем один остался. «Прям, как я тогда. Один. В овраге», - подумал Матвей. Тяжело вздохнул и забрал волчонка к себе в дом. Почему тяжело? Да потому, что не мог Матвей понять много в происходящем: почему он дорогу домой забыл, почему до снега в овраге пролежал, почему он разговоры зверья лесного понимать стал. От того и тяжко было Матвею. От тайны этой непонятной.
    - Доченька! Какими путями?! - Матвей кинулся к двери, распахнул. На пороге стояла его подросшая дочь. Танюшка. Она смотрела на отца огромными синими глазами, и казалось, почти не дышала.
    - Папка! - Танька бросилась к отцу и повисла на его крепкой шее. Слезы горячими ручейками катились по холодным щекам, Танька захлебывалась ими, тут же смеялась и снова заходилась слезами, - так вот ты где, Папка! А мы то, мы то тебя уже и не ждали. Как ты тут? Почему домой не вернулся с охоты?
    Матвей , придя в чувства, усадил дочку за стол, налил земляничный чай, достал еще теплей чугунок с картошкой и начал рассказывать. Про овраг, про снег, про зверей, про волчонка. Всю тайну свою Таньке поведал.
    - Очень интересно, но ничего не понятно, - Танька хлебала чай, откусывала картошку, рассказывала про беседы с ветром и снежинками, удивлялась и смеялась вместе с отцом. Ей было тепло, уютно и просто понятно рядом с Отцом, - Папка, - не уставала повторять девочка.
    Их разговоры прервал неожиданный вой волчонка. Он стоял у двери, выл и просился на улицу, на мороз.
    - Ты куда собрался в такой ветер? - Матвей потрепал волчонка по холке, но тот упорно рвался на улицу, - упрямый. Ну пойдем, глянем, что там такого интересного в метели.
    Отец накинул тулуп, завязал дочке шарф, связанный им из лебяжьего пуха . И они вышли из дома. Снежная буря разыгралась. Замела дорогу. Намела сугробы. За тяжелыми, полными снежинок, тучами, совсем поблекла луна.
    - Ни зги не видно. Темная ночь, - Матвей смотрел вдаль и приметил неподалеку очертания упряжи, - и кто это в такую метель. Пойду проверю. Сколько тут живу, впервые. Нет, - Матвей засмеялся, - второй раз за все это время вижу еще кого- то кроме себя!
   - Я с тобой, - Танька вцепилась в тулуп отца. Она так долго его не видела, что боялась отпустить его даже на момент.
    - Да куда ж ты в такую метель. Сиди дома. Я сам.
    - Я с тобой, - девочка крепко держала отца.
    - Ох, и упрямая ты, - Матвей засмеялся в черную бороду.
    - Я как ты, - гордо заметила дочь. И они втроем с волчонком отправились к упряжке.

    Часть 4.
    -Не зги не видно. Всю дорогу замела проклятая, - дед Федя из последних сил пытался рассмотреть заснеженную дорогу, - ну хоть бы луна немного подсветила.  Дура круглая. И на кой ты на небе висишь, ежели в самый нужный момент тебя не видно. Ни света от тебя, ни тепла. Одно, что бестолковая. Волки воют, метель метет, а ты все висишь и дела тебе то нашей беды нету! Кум, ты Саньку то укрой потеплее. Вона тулуп отцовский его накинь поплотнее. Замерзнет малец, не приведи господи. Кум? Шо молчишь? Кум??? - дед повернулся к куму и обомлел. Тот сидел неподвижно. Лицо его исказила маска страха, а в глазах отразился сверкавший совсем рядом. леденящий душу взгляд голодного зверя. Кум не дышал, - Вот я попал. Дурак старый!
    Дед вывалился из саней. Накинул на Саньку тулуп. Прислушался. Дышит малец. Слабо, но тепло. Нащупал в ногах у Саньки теплый чугунок. «Ох, дочка, умница. Пригодилась твоя картошка, - дед достал чугунок, придвинул его к внуку, накрыл сверху шубейкой, - во так то оно потеплее будет.»
    По твердому насту ночной метели добрался до коня.
- Пошел, милый! Еще немного и будет тебе ведро доброго овса. Пошли!
    В это время вой Волков раздался совсем близко , кони дернулись, дед почувствовал тупой удар дрожащих ног испуганных жеребцов и упал без чувств.
    - Хозяин, верой и правдой служил я тебе многие годы. Но наст тверд, сугробы велики, а звери голодные. Прости меня, Федор. За задержку в пути прости. Еще немного и за тем поворотом гостиный двор. Еще немного, хозяин. Подожди. Еще немного.

Часть 5.
    - Санька! Сынок! Батя! Кум! Да как вас занесло то в метель? Айда в дом, - Матвей счастливо обнимал родных. Любимых людей. Как он скучал по ним. Как скучал…
    - Матвей! Где черти тебя эти пять лет то носили? Заохотился ты, сынок, однако, ох заохотился. Али бабу новую пригрел? Говори! - дед Федя был и рад находке сына и одновременно не мог он позволить сыну такого бесчинства. Эка невидаль ! Пять лет от семьи прятаться в лесу , в доме заброшенном.
    - Да, что ты батя! Я и сам не пойму, как такое произошло, - и Матвей рассказал им свою тайну.
    - И , вправду, говоришь . Странное. Кум, а ты овса то коню дал?
    - Дал, Федор, дал, - кум спутанно бормотал себе под нос, - одно не пойму. Он еще воды попросил. А где воду то ему сейчас раздобыть. Жаловался он, что снег холодный, что потеплее бы ему водицы.
    - Так печь теплая. Снег быстро растает, - Матвей, как хозяин дома уже всем распорядился и усадил сына Саньку за стол. Навалил ему чугунок с картошкой, налил земляничного чаю и смотрел, смотрел на сына. На дочку. Скучал он по ним сильно. Скучал….
    - Мы тут у тебя заночуем. А уж завтра по светлу на ярмарку двинемся. Там калачи кума запекла. Угощайтесь. А это кто тут у тебя под лавкой воет? Волчонок что ли? Ой, красавец! Ну иди ко мне, я тебе калача отломлю. Есть и с мясом калач. Моя жинка умелица по калачам. Да, - кум Петр, вспомнил пышные формы своей благоверной, отпил чайку и сладко  засопел, что дитя малое.
    Матвей молча сидел у печи. Любовался на деток своих. «Ждал я вас. Пять долгих лет ждал. Тосковал по вам. Родные мои. Повидал. Теперь и на покой можно. К своим. Заждались они меня  там. На другой стороне луны. Теперь можно. Теперь пора», - Матвей закрыл глаза и туман расселся.
    «Какие они все-таки странные. Взрослые эти. Все одно, что дети малые», - Танька натянула пуховое одеяло и засопела.

Часть 6.

     И наступило утро. Морозное утро то ли поздней осени, то ли ранней зимы. Снежное. Морозное. Солнечное.
    - Танюшка, вставай, милая. На ярмарку пора. А ты почему со всеми то не поехала?
    - Я не хотела. Я спала. Я так хотела.
    - Хотелка ты моя упрямая! Понимаю.
    - Крестная! А папка где? Он с нами поедет? Он заночевал у нас?
    - Милая моя, - крестная отвернулась , слеза скатилась по сухой морщине и спряталась в глубине души, - папка то уже давненько на охоту ушел. С тех пор его и не видели. Собирайся, милая. Поедем на ярмарку. Там поди уж дед, кум и Санька все калачи на конфеты сменяли, - крестная улыбнулась и поцеловала любимую племянницу.
   - Щас, крестная. Щас, - Танька села в кровати, потерла глаза, - Сон. Снова сон. Мне папка приснился просто. Просто приснился.
   
Часть 7.

    Дорога до соседней деревни ближняя . Недалекая . Три версты. Одно, что по голой степи. В метель всю дорогу переметает. Да волки этой ранней зимой лютуют. А так ближняя дорога. По утру светлая. Далеко видно. Ясно. Танька в санях тепло устроилась. Впереди рысаки дорогу прокладывают. Мороз щеки румянит. Ярмарка шумит недалече.
    - Стой! Прррр! - Дед Михайлов , крестный Таньки, остановил сани, - там впереди упряжка кума. И коня не видать! Ой, беда! Ой, чую неладное! Бабы сидеть всем по местам! Да не орите  вы! Не войте! Хуже волков будете!
    Дед Михайлов соскочил с Саней, добрался по сугробам до упряжи.
    - Кум! Федор! Да как же так то!!! Санька! Живой? - откопал Саньку среди тулупа и шубейки, отодвинул чугунок, - какого четра тут картошка! - выругался Михайлов в сердцах. Схватил Саньку. Дышит. И чугунок с картошкой еще теплится. Ели ели. Теплится. И Санька теплится, - ох уж этот чугунок, - Михайлов закрыл лицо руками и завыл, что было боли в нем завыл. И лицо свое суровое закрыл, что бы бабы страха и боли его не увидели.
    Набежали уже и бабы вокруг. Саньку завернули еще теплее. Да до дому скоро доставили. Чаем горячим с малиной отпоили. И чугунок с картошкой, еще теплый, в печь поставили.
   
Часть 8.
    - Санька, ты как? - сестра гладила брата по не по-детски жестким волосам, рассматривала его обмороженные щеки, любовалась. Лебяжье перышко с отцовского шарфа она бережно положила в кармашек. Оно мягко щекотало ей пальцы . И с ним все становилось просто и понятна. Просто. И понятна.
    - Я нормально, Танька. Только щеки горят.
    - Ну и ладно. Пусть горят. Оно и хорошо.
     - Танька…- парень замолчал, сомневаясь в своем вопросе, но молчать он не смог - Танька, я ты папку сегодня ночью видела?
    - Видела, - Танька тоже смутилась, но и молчать уже не могла.
    - И чай пили, картошку ели. Дом у него на окраине леса. И кум там. И дед Федя…
    - И чай пили, и папка с нами.
    - Как это, Танька? Не пойму я много.
    - Сама не пойму я того , Санька. Одно что нашел он нас, да чаем отпоил . Да еще чугунок этот теплый с картошкой. Помнишь?- Танька рассмеялась.
    - Как не помнить то помню ! Я в него, как носом уткнулся, так и не померз больше. Мамка его мне в дорогу затолкала. А ты почему тогда с нами не поехала? Вечером то?
    - Не хотела.  Я спала уже.
    - Ох и упрямая же ты!
   - Ага. Я , как папка. Упрямая.
    - Может потому мы тут с тобой и разговариваем, что ты такая упрямая.
    - Может, - Танька задумалась, - я вас люблю. И вы все со мной. И в этом мое упрямство.
   - Ты еще упрямее, чем я себе представлял, - расхохотался Санька.

    * * *
    Толи поздняя осень, то ли ранняя зима.
    То ли сон, то ли явь.
    Одно ясно - упрямство оно с любовью когда, то всем на пользу. Однако, так. По любви. Да.