Корабли

  Корабли они как дети. Быстро привыкают к тебе. И ты к ним. Они бескорыстны и бесхитростны. Им ничего не надо. Ну, там, солярка, масло, вода пресная.
Проживя на них, в общей сложности, лет десять, я еще понял, что они живые.
Они вздыхают, чаще всего, ночью. У них свои думы и мысли. Но для каждого из нас там есть место. Переборки скрипят тягуче, врываясь в сон, бездомная волна бьется в глухой иллюминатор, я посреди черного океана и уже давно забыл свои координаты…а мой корабль меняет галсы, стараясь меня не разбудить. Ведь я ему кто? Паж верный и дитя малое! Ночной корабль бдительней втройне. Каждым своим шпангоутом и стрингером он настороже. Хотя и вахта круглосуточная, но человек несовершенен. Корабль это понимает. Полста человек сейчас спит, намаявшись, посреди планеты, качаясь на странных волнах. А корабль, в нутро свое нас принявший, убаюкивает моряков, сберегая. Когда идешь ночью по коридору, подсвеченному синими плафонами, ты понимаешь, что не одинок нисколько и теплые перила трапа тому доказательства. В самом глухом месте на судне, в цепном ящике, куда в старину сажали арестантов, ты услышишь возню безмолвных звеньев, и они наперебой станут вдруг тебе жаловаться на безделье.

    Днем другое дело. Днем по судну мечутся запахи с камбуза, люди снуют, меняясь с вахт, телевизор несет всякую чушь, пес гоняет по палубе мячик. Другие суда по неписанным морским правилам гудят при встрече. Солнце раскаляет палубу, а волна зеленая нет – нет, да и освежит ее. Несется судно весело, врезаясь в воды вечные и оставляет позади себя вчерашнюю печаль…

    Только видел я как гибнет судно. Страшное зрелище. Жуткое, потому как бессилен ты в своих потугах. В 80-м году горел на Николаевском судоремонтном заводе сухогруз. Горел вторые сутки. Судно, напичканное пластиком, с полыми переборками, с километровыми кабельными трассами потушить невозможно даже у причала. Оно не горит, а просто безнадежно выгорает. Его заливают пеной и водой, но дни его сочтены. С нашего крейсера сняли аварийную команду, в том числе и меня, и послали на тлеющий борт определить степень распространения огня. Мы нацепили ИПы и поплелись в дыму по незнакомым коридорам. Огня видно не было, только по вспучившейся краске на переборках можно было догадаться, где сейчас взбесившееся пламя. Меня поразило другое. То, как умирал корабль. Он не стонал. Не жаловался. Он молча и обреченно погибал, понимая, что и люди не могут ему помочь. Он нас не винил. Он сам грешно старался быстрее сгореть, чтобы не доставлять нам хлопот. Но головы не склонял. Флаг на гроте так и полоскался, там огню не бывать при любом раскладе. Я зашел в распахнутую настежь каюту, воды по колено, выпотрошенные наспех рундуки и раскрытая тетрадь тонула захлебываясь. Я подобрал ее и впервые прочитал чужое письмо без спросу. «…риночка моя любимая, послезавтра мы уже будем за Босфором. Как же тяжело мне будет эти полгода без тебя, любимая. Как Сережка? Заходи к маме почаще. Что тебе привез…». Марина? Ирина? Кому писалось? На том судне в пожаре погиб моряк. Но уже давно его покинули остальные, а оно все горело, виновато краснея бортами.

    Еще я был на кладбище кораблей в Севастополе. Там режут отходившее свое суда. Как бы не были крепки борта и сильны заслуги, но регламент есть регламент. Я бродил по разрезанному пополам судну и чувствовал себя предателем. Вот эта грязная палуба, когда-то с любовью драенная по три раза в сутки…зеленая скривившаяся медь, всегда горевшая прежде…и обрывки растерзанных кабелей, как мои нервы в тот миг. Распятое, преданное судно, живое существо, использованное человеком и им же брошенное. Плакать мне не хотелось. Я был военным моряком тогда уже. Мне было просто удивительно и странно. Мне всегда казалось, что корабли живут вечно.
Кстати, тогда, в 2о лет, мне казалось, что и люди живут вечно…

далее http://proza.ru/2025/07/14/1171