Атлантикой

  И тут же за поворотом, за Пиренеями задул такой свежий норд ост, что я сразу понял, вот он, Ветер дальних странствий! Это был уже не тот солнечный зефир, согревающий бокалы с красным вином на корсиканской террасе и едва ласкающий игрушечные белоснежные яхты. От этого ветра трещали паруса. Протянувшись от полюса к полюсу, океан влиял на Землю как никто, и ему многое прощалось. Он вместил в себя все широты, но от этого выглядел только стройней.
Волн здесь не было, тех, что уже стали привычными мне. Невероятное количество воды колыхалось в такт жизненным колебаниям планеты Земля. Галактические масштабы. Гигантские накаты, скрывающие пол неба, предстали взгляду. Один из них подхватил теплоход целиком и понес примерно согласно нашему курсу. Курс держать здесь можно только генерально. Да другого и не требуется. Горизонт пропал вообще, две сини слились где-то далеко, сомкнулись взаимно, гладь развернулась невероятно, сгинули куда-то встречные суда и солнце с нами один на один…

    Пароход шёл на Кубу. Эвклидова геометрия осталась дома на столе и, двигаясь по дуге большого круга, мы забирали севернее. Тем было хуже для нас – полагавшееся тропическое вино* продолжало набирать силу в артельной кладовой.
И привычной качки здесь не было. Судно взмывало куда-то ввысь и медленно опускалось в голубые провалы. Тогда горизонт пропадал и мы оказывались в пропасти. Мне это нравилось. Пока падали, ты какое-то время оказываешься в невесомости. Пол экипажа скрючило от морской болезни, казалось, к этому невозможно привыкнуть. У меня же вестибулярный аппарат работал как гиромотор и  только аппетит разыгрался. И те, кто остался на ногах, съедали паек тех, кто не мог. Но это было справедливо, ведь и работать приходилось за двоих, наш корабль не укачивало и вахты никто не отменял. Но постепенно все наладилось.
Теперь начинались будни. Монотонные, как ни странно, серые в этой синеве. Хочешь ты или нет, но долгий переход в две недели настраивал на однообразие. Так устроен человек. Но так оно и было – снаружи ничего не менялось, океан и небо, небо и океан. Круглые сутки. Птиц не было, нечего им тут делать за сотни миль от земли. Хотя, кое что нарушало идиллическую пока гладь воды. Летучие рыбы синхронно косяками, сверкающие плавниками как стрекозы, переливаясь на солнце, внезапно, проносятся над океаном, добавляя ему искру, некоторые шлепаются на горячую палубу. Вдруг, иногда, огромные дельфины, фантомной черной тенью вспарывают глубину, взмывают ввысь, делают сальто, усмехаются, обгоняя судно и уносятся прочь. И опять мы одни.

    Нет, я каждое утро поднимался на пеленгаторную палубу и восторгу моему не было предела. Прозрачные бесконечные потоки, рождающие белоснежные гребни, срываемые хулиганистым стремительным ветром, не переставали восхищать. Насмотреться на них было невозможно. Но время идет. Ты видишь это всегда и начинаешь к этому привыкать. Это въедается в тебя и становится твоей частью, а самому себе удивиться трудно. И время идет.
Вот уже и Азорские острова прошли мимо…

    Обыкновение и однообразие, вот что губит человеческую сущность. На нашем борту установилась прочная атлантическая сиеста. Монотонная сменяемость вахт, знакомые лица, иссякшие разговоры приносили вкрадчивую апатию в экипаж. Перспектива еще долгого пути и бессилие повлиять на что-либо делало людей смирившимися и покорными. Я лежал часами на горячей палубе и пытался в шуме океанской волны увидеть одесский пляж. Ну, и все что там на нем. Солнце, навеки прилепившееся к зениту, неимоверно жгло. И если бы не ледяной сквозняк с севера, мы бы давно расплавились. Это был Солнечный ветер.
Поймав глазами в небесной бездне бесшумный серебряный самолетик, я ему неожиданно позавидовал. Вот он летит там стремительный над нашей нелепостью, а мы тут плетемся. Он видит всю землю и ближе к звездам. Мгновение – и он где надо! А мы… Забегая вперед скажу о том, что мне довелось позже быть в кабине пилота в воздухе. Мы летели из Лимы в Москву из очередной рыбацкой экспедиции, и я там встретил однокашника, который чудесным образом из моряков стал летчиком. Всегда мечтал о небе и теперь летал бортинженером. Я сидел в штурманском кресле, с затаенным дыханием глядя вниз, на выпуклый свинцовый Тихий океан с крохотными корабликами, на которых был еще вчера. «Ты и Наску видел?!» - спросил я. «Видел, ничего интересного.» - зевнул мой кореш. В кабине было тихо и прохладно. Под нами медленно проплывали красивейшие Анды, а бортинженер листал цветной журнал.

    «Надо что-то делать, надо срочно что-то делать…» - лениво плыло в моем растекавшемся мозгу. Но лень было даже поднять руку. Однако жизнь сама внесла свои коррективы и изменила мои настроения. Полетели поршневые кольца в третьем цилиндре главного двигателя.
Аврал это тревожная опасная нестандартная ситуация. Но чем он хорош после – это мобилизация экипажа и, как следствие, сплочение. Главный судовой двигатель это в общем двухэтажный двухподъездный дом и гайка на крышке на 400. В цилиндр я забирался целиком. И пошло - поехало.
Мы легли в дрейф, подняли свободных от вахты, и все отступило прочь. Кроме третьего цилиндра. Опасность для обездвиженного теплохода в открытом океане очевидна. Да еще ночью. И в любой момент мог налететь ураган. И время для нас понеслось прочь. Не надо было никого подгонять и упрашивать. Каждый был на своем месте и стремился перехватить работу у товарища. Уставшего сменяли моментально, кувалда подхватывалась на лету и жалко только, что ею нельзя махать вместе. Где можно было справиться и вдвоем, все равно упирались четверо, и всем находилось место в плотном и потном строю, только пепел стряхивался на плечи соседа со стиснутых зубами сигарет. Но время все равно летело, и капитан уже давно спустился с мостика в наш подвал. Он прекрасно понимал, что быстрее сделать все равно невозможно, но не отходил от нас. «Давайте, братцы, ну поднажмите еще…». И мы поднажимали. Спешить тут было нельзя и мы именно дожимали. Уже давно наступил полдень, но мы его не видели. Питались крепким чаем, заваренным в трехлитровой банке. В одной банке. Но как же мчалось время! И усталость брала свое. В голове было пусто, движения проваливались, да еще эта болтанка. И не все шло гладко, то шплинт не выбивается и приходится его «отходить», а это тоже время. То насос никак не запускался. То моторист прибил клапаном руку. Уже и «дед» начал волноваться, покрикивать.
Но не могут усилия пятнадцати человек пропасть даром. Мы прошли критическую точку, и техника теперь пошла нам навстречу. Такое бывает. Уже «пальцы» ровненько садились в пазы, успокоившиеся пружины замирали на штоках, и я со смехом смотрел, как гайка сама прыгнула на болт.
Пусковой воздух помчался по магистрали, двигатель шумно вздохнул отдохнувший и благодарный за новое чистое масло и принялся за свою привычную тяжелую работу.
Мы вышли на палубу, внешне там ничего не изменилось, была все та же темень. Только небо немного покосилось, сдвинув созвездия. Дрейфовали мы в нужную сторону, по счастью. В эту ночь мы пересекали тропик Рака и как раз во время*. Артельный распахнул свои кладовые и «Златны пясцы» были весьма кстати. Да и надбавка пошла. Жизнь чудесна в непосредственной близости к Экватору.

    Мы, все-таки, зацепили приличным краем Бермудский треугольник. Но ничего не произошло, кроме небольшой погрешности резервного магнитного компАса. А гирокомпасу хоть бы хны. Ну, еще непривычная пустынность в этом, в общем-то, оживленном районе. Конечно, кто имеет возможность, обходит это место. Мало ли…
Ну, а мы ещё через пару дней подходили к проливу между Кубой и Гаити. Пролив назывался Наветренный. Красивое название.
Нашим портом был Мансанильо. Что это такое? Думалось, конечно, сразу, хотя бы, в Гавану. Но это уже неважно. Мне хотелось скорей увидеть джунгли. Да, Жюль Верн читался мной запоем и оказывался сильнее разума…

*При плавании в тропиках, экипажу полагалось на обед сухое вино

далее  http://proza.ru/2025/07/14/1694