Домой

  Домой!... Мы уходили домой. Моряки не якают. Только «мы»! Мы ушли и мы пришли.
    Перевернули, наконец, печальную страницу и пошли навстречу свету и теплу. Пузатый, нагруженный выше ватерлинии, тяжело переваливаясь, перекликаясь с буксиром, наш теплоход, казалось, нимало не уставший, неспешно выходил на чистую воду, озираясь и отряхиваясь от черной пыли угрюмого причала. А там, очутившись на бесконечных просторах Тихого океана, пристально вглядевшись во мглистый горизонт, придержал свой бег, приосанился и, вдруг, исторгнув из недр машинного отделения боевой призыв всех своих ревунов, расправив снасти и кроя волну, полетел на Запад!
Как пишут в романах – было покойное раннее утро… Вернее, часов пять утра. Небо нависало серою глыбою, туман, разметанный клочьями, не давал увидеть горизонт, только волна, делимая форштевнем, шепотом и вздохом дразнилась азбукой Морзе – четыре тире «Ш-ш-ш-ш…» и «О-о-о…х-х…» четыре точки… Но, однако, волна не щадила нас. Пароход зарывался глубоко в нее носом, щекоча и заигрывая, но, видя потом ее неподкупность, выдирался гордый и надменный, бросаясь к недосягаемым для себя небесам и, задержавшись на пике, поразмыслив, обрушивался на нее, неразумную, всей своей стальной мощью, пытаясь приручить… А та не сдавалась и все повторялось сначала.

    Мы отбрасывали стрелки часов назад, нам не нужно лишнее время. Мы шли домой. Из дикой, своенравной, необъяснимой для нас Азии в привычную и понятную Одессу. И все сопутствовало, и ветер (в этот год Эль-Ниньо отсутствовал и ветра дули на запад), и длинные светлые сутки и хорошие новости из дому. Тоска по родным сдерживалась точной расчетной датой прибытия, и каждые прожитые сутки безжалостно комкались и швырялись за борт. Тогда я впервые осознал, как мужчины уходили на войну. Без точной даты возвращения. Вообще без никакой даты…
Еще зашли в Сингапур. Усталости не было теперь в предчувствиях близкого дома и ребята просто пошагали по городу утром, удивляясь его пустынности и свежести. Лев дремал. Приветствуя нас сверкающими тротуарами, смеющимися витринами с неунывающими манекенами, фонтанами, щедро дарившими свои брызги пополам с солнцем, город освежал людей густым опахалом из тяжелых пальмовых ветвей. Пили удивительный чай, поданный, похоже мне, тем же китайцем, что накануне ночью предлагал марихуану, но уже вдруг выспавшимся, свежим и умытым, казалось, само подобострастие. Но в глубине желтых глаз на коричневом лице вспыхивала едва сдерживаемая яростная ухмылка. Восток.
И дальше – на Запад. Все тем же ленивым, благосклонным к нам и на этот раз Индийским океаном.
Но была у меня затаенная мечта – увидеть зеленый луч! Странная полуреальность – полулегенда о зеленом луче, якобы только редкому счастливцу повезет его увидеть, в тот неуловимый миг встречи или расставания солнца и неба опять, при свидетельстве океана. Когда налился уже горизонт пунцовой краской нетерпенья, сгладив две стихии, только океан замерев, а небосвод дрожащ, и светило вот-вот коснется поцелуем облаков, будто бы, в миг единения триады рождается неуловимый изумрудный луч, дитя, приветствующее день. А увидев его, ты сам прозреешь. И обретешь свободу. И вот, каждое утро, в четыре часа, я, сонный, со сдержанным дыханием, поднимался по трапу на мостик и, распахнув глаза для чуда, впившись в краски нарождающегося дня, забыв про все на свете, прозревал и счастлив по сей день!
А видел ли Луч? Кто-то говорит, что видел, но для меня это не так важно стало со временем, ведь что-то я видел!
Так вот протиснулись в Баб-эль-Мандебский пролив, совсем растаяв от жары, протащились Красным морем и ткнулись в Соленое озеро. Суэцкий канал со своим односторонним движением заставил нас плавиться лишние сутки в ожидании каравана под палящим солнцем днем, и горячим фиолетовым небом ночью.
Канал встретил нас затянувшейся войной, но выстрелов слышно не было, лишь мешки с песком стеной по обоим берегам и тот же горячий песок, дующий с раскаленных берегов и засыпающий наше измученное судно. Песок переметался по нагретой безлюдной палубе, забивался в щели, прятался в углах пытаясь иммигрировать, но будет потом вымыт беспощадно средиземноморскими дождями и пойдет благополучно ко дну засыпая дальше древние греческие амфоры с запечатанным вином.

    Ночью проскочили Порт-Саид, весь в огнях, в какой-то унылой музыке, но, все таки, притащил оттуда горячий ветер сладкий, надоевший уже запах «Сlan»а, а в лицо нам ласкался родной норд-ост. И дальше уже не важно – главное, что с бака можно попытаться рассмотреть Одессу.
Дожди, хотя и теплые, затянули самое синее в мире море. Теперь мы подобрались к нему с другой стороны и, слегка забирая на запад, дунули напрямую к Дарданеллам. Крадясь вдоль турецкого берега уже не встречали пижонских яхт с громкой музыкой на борту, волны тут уже стали выше колена, а дли них это опасно. Скорее всего, их владельцы лежали в плетеных креслах под колючими пледами на мраморных террасах, согретых все равно теплым здешним солнцем, даже и в это время, и проживали ушедший год заново, в который раз и узловатые пальцы согревали перчатки из верблюжьей шерсти.

    Босфор встретил нас прохладным сквозняком, темной тревожной водой, съежившимся берегом. Окна в особняках на прибрежных бульварах закрыты наглухо, не полоскались шелковые занавески, виноград на стенах, вцепившись в камень из последних сил, дрожал голыми, немыми ветками, сухие листья сбились в кучу, мелькали редкие красные фески, а за набережной и вовсе все покрыто серой тусклой моросью. Да ведь и февраль уже!

    И, наконец, Черное море! В это время особенно черное. Почти дома. Можно подбивать бабки. Что изменилось с тех пор, когда полгода назад я шел в обратном направлении? Для чего я вообще туда шел и что нашел там или потерял? Вопросы… Я посмотрел на себя со стороны и слегка удивился переменам. Ну ладно, кожа почернела, волосы выгорели, это понятно. Вытянулся немного, поджаристей стал,да, руки потяжелели, вены вздулись, кулаки крупнее стали, мозоли огрубели, что поначалу горели нестерпимо. А что же еще? Что же теперь сделало меня таким спокойным? Я теперь неторопливо спускался в машинное отделение и не скатывался кубарем по трапу. Сначала слушал стук клапанов про себя, вдыхал запах нагретого масла, пятками ощущал общую вибрацию и лишь затем смотрел на стрелки индикаторов. Вот. Вот оно! Взгляд. Взгляд стал другим. Робкий и застенчивый раньше, он теперь стал обширным и видел ныне все сразу. Или почти все, а потом выхватывал мелочи и уже не отпускал их, цеплялся и исправлял, докапываясь до сути. Одно меня смущало, ведь насмотревшись на синь морей и небес, мои глаза должны были стать васильковыми, что так нравилось девочкам, а в них, почему-то, наоборот появился стальной цвет. Это меня расстроило…

    И вот, наконец, искупавшись в родном море, наплескавшись, вдохнув студеного воздуха, дойдя бы уже и без штурмана, по следу, наш теплоход, собрал все свои силы и басисто оповестил Воронцовский маяк, Приморский бульвар и Потемкинскую лестницу о своем возвращении. Он довез экипаж домой, ни разу не подведя в бесконечном пути, раскаляясь от жары сам и коченея на морозе иногда, своей стальной обшивкой оберегал всех, защищал и убаюкивал на высоких волнах, и ни разу не сорвался в пучину, насмерть нас перепугав. Он имел свой запас плавучести. Мы ему только немного помогали. Наш пароходик нашел, наконец, свою точку на рейде, шумно вздохнул отданным зА борт разленившимся якорем и задремал, наконец, отключив все радары.

    В каюте стало вдруг тихо – тихо, перестали дрожать переборки, умолк дизель, стакан прекратил дребезжать в своем гнезде, даже волна, казалось, затаилась, боясь нарушить обрушившуюся на нас тишину.
Я вышел на палубу, не чувствуя пронзительного ветра, вздрогнул от непривычной морозной луны и устремил глаза на берег.
А Город, казалось, не заметил нашего возвращения – салюта не было, оркестр не играл, мерцали далекие огоньки тесных двориков. Там пили горячий чай с горькой липой, рассказывали анекдоты, смотрели телевизор, признавались в любви и уже любили. Там жизнь продолжалась своим чередом в своем русле. Это мы теперь в ней стали вдруг новичками.

    Но я еще не знал, что в порту таки стоял уже под парами катер, набитый молчаливыми женщинами, сжимающими горячие маленькие ладошки примолкших детей, так же измученные долгим ожиданием и неизвестностью и с глазами, устремленными навстречу нашим.
А на юте, в пожарной бочке с песком, покрывшись инеем, гордо возвышался разросшийся тот давнишний бразильский кактус, огромными своим лопухами прикрывая нежно – зеленые лопушата.

далее http://proza.ru/2025/07/16/1063