Ты у меня есть

Машка стояла над осколками разбитой чашки и мяла в руках подол коротенького домашнего платьица. Мамина любимая чашка. Мама даже никогда не пила из нее чай. Только изредка брала с полки обшарпанного кухонного шкафчика, любовно гладила шершавыми пальцами гладкий, как лед, фарфор и со вздохом убирала на место.
Маша шмыгнула носом и сморщилась. Мама её убьет. Машка бросила взгляд на часы, тикающие на стене коридора. Половина третьего. До прихода мамы с завода оставалось еще три часа. Маша всегда гордилась тем, что в свои пять умела определять время по любым часам, но сейчас было не до гордости. Она присела на корточки и аккуратно потрогала осколки пальцем. Да, это не отколотая ручка, которую легко можно приклеить обратно. Маша как-то раз видела, как папа проворачивал такой фокус со старой кружкой в уродливый синий горох. Но, может, если постараться, то получится склеить эту мозаику обратно в чашку? Машка попыталась припомнить, куда папа положил клей, но ничего не выходило. Может, попробовать канцелярским?
Девочка собрала осколки в подол платья и осторожно отнесла их в комнату, где вывалила на заляпанный акварелью журнальный столик. Она выудила из ящика комода баночку прозрачного клея и растрепанную кисточку, из которой выпали почти все волоски. Машка сунула нос в открытую банку. Мать всегда ругала Машу, когда та нюхала краску, клей, бензин и прочее, но сейчас мамы дома не было.
Пронзительная трель дверного звонка пронеслась по квартире, разрывая тишину как лист оберточной бумаги. Машка встрепенулась, и маленькие тонкие пальцы предательски дрогнули. Будто завороженная, девочка смотрела, как вязкая полупрозрачная жидкость медленно растекалась по ковру. Ковру, который папа купил всего месяц назад.
Звонок всё звенел и звенел, требуя внимания жильцов. К противному дребезжанию прибавился громкий стук в дверь. Маша сглотнула подкативший к горлу комок и подумала, что это точно не мама: у мамы есть ключи. Папа сейчас в командировке, но и у него ключи были, поэтому звонить и стучать он бы не стал. Набравшись смелости, девчушка тихонько подошла к дверям.
– Кто там?
– Девочка, это квартира Воронцовых? – спросил чей-то хриплый голос по ту сторону.
– Нет, – выдохнула Машка с облегчением. – Они этажом выше живут, на третьем.
Маша постояла немного у дверей, прислушиваясь к быстрому стуку своего маленького сердца. Она боялась войти в комнату и увидеть засохшую корку клея на новеньком ковре. Боялась посмотреть на осколки маминой любимой чашки. Маша присела на корточки и обхватила руками разбитые коленки. Ковер от клея точно не отмыть, во всяком случае, вода тут бесполезна. Может, получится снять пленкой, как с пальцев? Вряд ли, ковер ведь с ворсинками. Она как-то облила клеем любимого слоника Фиму, так на нем до сих пор красовалось бледное пятно, хотя времени прошло немало.
Что же делать? Лицо Маши сморщилось и покраснело, отчего стало напоминать курагу. Мама часто говорила, что Машка безрукая: вечно она что-то роняла или проливала. Маша вспомнила, как пару недель назад мама и папа что-то говорили о братике или сестренке для неё. Может, если у них будет новый малыш, Маше лучше и вовсе уйти? Наверняка он будет лучше нее: шумной, непоседливой и неуклюжей.
Размазывая по лицу соленые слезы, Маша надела на шею шнурок с ключом и сунула ноги в кожаные сандалии. На миг она задумалась: мама однажды сказала ей: «Твоего здесь ничего нет». Тогда выходило, что и сандалии, и платье Маше не принадлежали. Но ведь нельзя же идти на улицу голышом… Маша захныкала. Она скинула обувь, сняла ключ и повесила его на гвоздик. Ключ покачался из стороны в сторону, как качели во дворе, и замер.
Маша поплелась в комнату, шлепая по полу босыми пятками. Она остановилась над лужей на ковре и задумчиво смотрела на опрокинувшуюся банку. Вроде бы там осталось немного клея, может, попробовать хотя бы чашку починить? Получить только за ковер и за ковер и чашку вместе – разные вещи.
Маша села на детский стульчик и принялась за работу. Клей схватывался плохо, приходилось прижимать осколки друг к другу и держать по несколько минут, пока состав худо-бедно не соединял кусочки. Провозилась девочка долго, но результат её вполне устроил: если чашку пристально не разглядывать, то казалось, что никто её и не разбивал. Маша аккуратно, стараясь даже не дышать на мамину любимицу, поставила чашку на полку кухонного шкафчика. Она сделала шаг назад и какое-то время разглядывала плоды своих трудов.
– Я не разбивала чашку, – прошептала она, гипнотизируя полку взглядом. – Я не трогала её. Не трогала!
***
Людмила поставила тяжелую авоську с продуктами на скамейку и вытерла пот со лба. До дома оставалось всего ничего: пара дворов. Мимо неё с воплями пронеслись несколько коротко остриженных мальчишек на велосипедах. Провожая их взглядом, Людмила подумала про Машку. Через месяц их обещали взять в садик при заводе, и девочка больше не будет оставаться дома одна. Раньше было проще: жива была мать мужа, и она присматривала за Машей, пока Люда и Дмитрий то учились, то работали. Но вот уже два месяца, как Элеоноры Аркадьевны не стало, и Машке пришлось быстро взрослеть. И не только Машке.
Людмиле было двадцать четыре года. Семь лет назад она была всего-навсего бойкой девчонкой, приехавшей в город из маленькой деревушки ради поступления в институт. Уже через неделю после переезда Люда отрезала свою роскошную косу до пояса, чтобы чуть больше походить на городских девушек. Тогда ей казалось, что быть деревенской – страшный стыд!
Совсем скоро Люда познакомилась с Димой, пареньком на курс старше нее, и сама не поняла, как стала его женой. Год спустя родилась Маша, и тогда свекровь предложила молодой семье перебраться к ней, чтобы родители могли спокойно закончить учебу.
Людмила любила дочь, но Маша росла не такой, как ей бы хотелось. Люде казалось, что девочка должна быть тихой, спокойной, аккуратной, как куколка. Но Машка была полной противоположностью: вечно в движении, ни минуты на одном месте, крикливая и озорная. Если бы она родилась мальчишкой, никто не удивлялся бы такому характеру, но хромосомы сложились иначе.
Наконец, родной подъезд. Людмила поднялась на второй этаж и выудила из сумки ключ. Два поворота, и она дома. Люда поставила авоську на пол и скинула туфли на невысоком каблуке. Женщина заметила Машку, стоящую в противоположном конце коридора. Лицо девочки было бледным и напряженным, пальцы нервно комкали подол.
– Здравствуй, Маша, – Людмила пристально смотрела на дочь. – Что-то случилось? Что же ты меня не встречаешь?
***
Люда сидела на скрипучем табурете в кухне и задумчиво наблюдала, как синее пламя плиты облизывает дно тяжелого эмалированного чайника. Руку саднило. Сейчас Люда жалела, что обошлась так с Машей, но, когда увидела испорченный ковер, не смогла с собой совладать. Ну не извиняться же теперь перед этой пигалицей в конце концов? Девчонка заслужила.
Люда поднялась и выудила из шкафчика коробку черного чая. Взгляд женщины наткнулся на любимую чашку, подаренную ей матерью. А может, сегодня позволить себе немного лишнего? Ничего ведь не произойдет, если она попьет чай из этой чашки только один разок, а потом вымоет и аккуратно поставит на место. В конце концов, чем чашка хуже сервиза из ГДР или хрусталя, которые красуются на столе по большим праздникам? Сегодня, конечно, не праздник, а траур по испорченному ковру, но и это событие стоит чаепития из такой посуды.
Людмила взяла чашку в руки и ласково погладила большим пальцем изящную позолоченную ручку. Её кожа ощутила какую-то странную шероховатость там, где раньше её не было, и женщина прищурилась, разглядывая тонкий фарфор.
Тишину разрушил грубый стук в дверь. От неожиданности Людмила вздрогнула, и чашка выскользнула у неё из рук, разлетаясь на множество мелких осколков. Людмила замерла, ошарашенно рассматривая устроенный ей хаос. Весь мир вдруг сжался до этой крохотной кухни, где на полу лежала разбитая материнская любовь. Люда присела, исступлённо глядя на кусочки фарфора, и потрогала один из них тонким пальцем. Такое уже не склеишь…
– Мама?
Людмила подняла мокрые от слез глаза и увидела Машу, нерешительно застывшую в дверном проеме. Люда хотела сказать дочке, чтобы не ходила здесь босыми ногами, но не успела: Маша уже повисла у нее на шее.
– Мама, не плачь! – тонкие ручки крепко обняли её. – Не плачь, пожалуйста, мамочка!
Рефлекторно Людмила прижала дочку к себе и вдруг вспомнила, какой крошкой та была, когда только родилась. В груди женщины потеплело от нежности, и она зарылась носом в мягкие детские волосы.
– Доченька, – прошептала она, вдохнув родной запах. – Ненаглядная ты моя… Прости меня, пожалуйста. Ковер – всего лишь вещь. Главное, что ты у меня есть.