Учебка

    …На другой день мы уже тащились по выжженной крымской степи. Днями здесь было еще жарко, и вагон раскалился. Мы ехали какими-то окольными путями, вдали от основной магистрали где к морю мчались скорые со спальными вагонами, в которых чай подают в серебряных подстаканниках и шампанское в ресторанах. В них ехали люди с деньгами и планами на это ускользающее бабье лето. И хотя мы ехали к одному морю, там наши дороги расходились. Одни должны были отдыхать, а другие охранять этот отдых. И наш состав не спешил, а подчинялся уже другому распорядку, секретному. Мы подолгу стояли в каких-то ржавых заросших тупиках, наружу нас не выпускали, были открыты только окна и двери, но это не спасало. Почему-то мы должны были прибыть в Севастополь ночью. Эшелон притих, умаявшись от тягучей езды протрезвел и осознал, наконец, свое положение. Будучи еще в гражданке, но уже не свободными мы чувствовали себя удручающе и двояко. Не принадлежа армии, не принадлежали и себе. До Присяги было 45 суток. А пока распятые на горячих полках мы изнывали посреди курортного полуострова. За окном паслось огромное стадо баранов, и чем-то они были сейчас нам близки.

    Наконец, глубокой ночью приехали на главную станцию, и я впервые ступил на булыжники города, который был для меня легендой. Братва по-граждански еще неторопливо вываливалась на платформу. Сонная, не привыкшая к ночным подъемам пацанва сбивалась в бесформенные глухие кучи, ропща и молчаливо протестуя. Тыкались в темноте в спины друг другу, кто-то оступился, упал, остальные засмеялись, начинала проявляться обычная жестокость мужского вынужденного коллектива. Мне с однокашниками было проще, мы уже привычно стояли в строю, как в училище. Прибывший с кораблей взвод сопровождения быстро, однако, сформировал некое подобие колоны и нас погнали через спящий город в карантин. И тогда я понял, почему привезли ночью. Эту разношерстную огромную гогочущую толпу с «одесского кичмана», днем по городу вести было бы невозможно. Слишком много бесшабашности было в наших лицах.

    Втянулись в ворота части за высоким, с колючей проволокой, забором. На КПП стоял матрос уже с автоматом. Ворота лязгнули, закрываясь, и я окончательно понял, что принадлежу теперь Военно-Морскому флоту со всеми потрохами.

    В казармах всем места не хватило, и мы ночевали на плацу. Ночи были уже подернуты туманом, и на кипарисах выступала холодная роса. Все завидовали столпившимся в кучку узбекам – в своих халатах им было и ночью тепло и днем не жарко. Что их сюда привело? А они даже плавать не умели.
Утром, после завтрака с пустой перловкой и несладким чаем, да и этого не всем хватило, людей растянули по комиссиям, и уже потерялся я со своими корешами. Из нас вытаскивали скрытые способности, о которых мы и сами не подозревали, и тут же находили применение им на флоте. Однокашник Валера похвастался отменным музыкальным слухом и сразу был отправлен в Североморск, в гроты, к связистам флота и потом писал в письмах, как неудобно служить под землей и под водой одновременно. Маленького Толика немедленно забрили в подводники. Теперь видел я своих товарищей мельком, на ходу, кого-то уже переодели в форму, но бескозырки оставались без ленточек, и принадлежность к какому флоту была еще не ясна. В моём личном деле отражены способности к рисованию, и сразу назначили на крейсер «Москва». Крейсер являлся флагманом флота и на частых учениях красивые цветные карты были необходимостью. Но, впрочем, это так, про запас, и сия чаша меня там минула, а в руках пришлось держать иные инструменты. Это было после, а пока отобранных отправили в 7-й учебный отряд готовиться к присяге. Готовиться, это значит разбивать плац в прах, зубрить Устав, изучать автомат и ОМП, ходить в наряды и на стрельбы, а по ночам чистить картошку…

    В тот же день нас переодели. Перед этим обрив наголо и помыв. Вполне приличный костюм родителя безжалостно отобрали и бросили в кучу таких же. Из карманов высыпались одесские каштаны, еще теплые, раскатились по земле и тут же стали моим прошлым. Взамен я получил белую брезентовую робу на два размера, почему-то, большую и бескозырку с золотистыми якорями на ленточках.

    Потянулись волшебные дни превращения бестолковых гражданских в вымуштрованных военных. Подтянутые старшины учили любить свой корабль, а пузатые замполиты Родину. Кроме желания её защищать оставалось ещё два- выспаться и чего-нибудь поесть. Растянутые мамкиными пирожками желудки категорически не желали насыщаться горохом и просом. Но самое главное желание недоросля осьмнадцати годов осталось далеко за горизонтом прошлой жизни. Те восемьсот метров через городскую дорогу в военно-морскую баню не спасали, девчонки, увидев чёрную топающую колонну, разбегались по дворам за два квартала. Лысые неуклюжие первогодки никому не были нужны. Это потом, когда на рукаве появятся три лычки, нас будут выдёргивать по одному, в надежде стать подругой лихача ходящего в загранку. "Шурши ля фам"- любил приговаривать мичман из под Полтавы перекидывая через забор мешок сухпайка для обеспечения сытой жизни своего семейства. 

    Тогда я оставлял уже все это по дороге на крейсер, когда прощался с берегом, и с полным аттестатом в вещмешке за плечами стоял на Минной стенке и удивлялся морю. Море было иным! Знакомое давно это море было не то. Сини не виделось и в помине. В бухте от сгрудившихся кораблей глыбь застыла стальная и непроницаемая. А ведь и там, на дне, лежали остовы тяжелых битв. Тут все пропитано кораблями. И своими и неприятельскими. А я уже видел свой катер с флагманского крейсера…

Стриженые головы, черные бушлаты
Ветрюган колючий листья гнал куда – то
Робы парусиновые, кирзовые гады
Мы не ждем от Родины никакой пощады.
Золотые буковки, гюйсы голубые
Топчемся на трапе как щенки слепые.
Брюки клеш, голландки, кожаный ремень
Мы с тобой, братишка, станем как кремень!
Севастополь – город, камень и вода,
Я в тебе матросом буду навсегда!
Бескозырки новые, ленты в якорях
Нас фрегаты грозные уведут в моря.
Крейсера с эсминцами домом станут нам,
А тоску свинцовую я раздам волнам.
Бронзовые бляхи, гранитные кресты
Виноград налившийся, красные листы.
Выбрал себе долюшку я, себя кляня,
И белье нательное… ты не жди меня.
Мальчики в тельняшечках, ясные глаза…
У Христа за пазухой эти образа.
( написано - Севастополь, 7-ая учебка, 1978 г., декабрь)

далее  http://proza.ru/2025/07/16/1556