Фаны. У горного ручья

Жильё нам выделил начальник лагеря. Невысокий моложавый таджик со значком кандидата в мастера спорта, чьи работники слонялись без дела, стараясь не попадаться ему на глаза, назвал своё хозяйство на английский манер, кемпингом. Палатки из плотного брезента были разбросаны по каменистому склону вдоль живописного берега озера. Поначалу уступив увещеваниям руководителя группы и получив от него авансом бутылку водки, таджик придержал для нас гостевой домик у воды, но, узнав, что тот уехал в город, отдал домик спортсменам, приехавшим на тренировочные сборы.

От палатки несло дымом и кислой прелью. Рукомойник был полон — я слил всю воду, пытаясь смыть неуёмное возбуждение. Морщась от перегара, из палатки вылез Серый. Пока я наполнял рукомойник заново, он переминался с ноги на ногу, потом сунул под холодную струю складную щётку.

— Привет иранистам, — сказал я. — Выспался?

Пустое ведро со звоном упало к моим ногам.

— Бр-р, — Серый заскрипел зубами, выдавливая пасту. Тюбик поддался не сразу; паста выстрелила, пролетела мимо щётки и облепила ткань мешковатых штанов. Серый поскрёб подбородок, поелозил щёткой по сукну и проговорил:

— Выспаться в этом курятнике невозможно… Зинка, вон, к тебе забралась, а мне — спи с кем попало.

— Чем плох Профессор? — съязвил я.

— Не бреется в нужных местах, — прошепелявил Серый. Светлая полоска усов над тонкой губой искривилась. — Ладно хоть не храпел. А у тебя, небось, недосып! — Он хохотнул и, оступившись о корявый корень можжевельника, чуть не свалился в колючий куст. — Э, чёрт! — просипел он и, громыхая ведром, поскакал по тропинке к ручью, где в тени облепихи, нависшей над водой, сидел Афганец.

— Ишь, горлопан, — сверкнул тёмным прищуром возникший передо мной таджик. — Это, будет вам к вечеру ещё одна палатка. — Он чиркнул спичкой, прикурил и, глубоко затянувшись, выдохнул: — Завтрак в девять. Яйца опять не подвезли. Ваш преподаватель когда приедет?

— А вы вон у него спросите, — кивнул я на Афганца, от неожиданности забыв поздороваться. — Откуда у вас такой хороший русский?

— Я на агронома учился в Самаре, — начал выстреливать словами таджик. Лицо его, тронутое оспинками, было красивым. — Оттуда в армию призвали. Служил под Омском, два года в ракетном дивизионе, плюс дисбат. — Он снова затянулся, окинул меня недоверчивым взглядом. — Пауэрса сбили, может, слышал? Ну, самолёт-разведчик, У-2? Наш дивизион его и сбил. До меня дело было, ещё в шестидесятых, — добавил он не без гордости.

— Нет, не слышал. А в дисбат за что?

— За драку с ингушами… дужкой от кровати приложил одного, — таджик склонил голову набок и снова сощурился. — В Чите — год, потом в часть вернули дослуживать. Зато судимости не имею.

— Сельхоз закончить удалось?

Он зацокал языком:
— Не. Отчислили. Потом уже никуда не взяли. Помотался по Союзу годик, да здесь и осел. Как там у вас говорят: в гостях хорошо, а дома лучше. Так-то вот.

На берегу брился, болтая ногами в холодном ручье, Афганец. Он, видимо, только вылез из воды и сейчас, глядя в маленькое зеркальце, подвешенное к ветке, с удовольствием водил лезвием по загорелым скулам. Там же висели полотенце, сушились стираные тельняшка и носки. В его фигуре, скошенной на боксёрский манер, чувствовалось что-то опасное, дикое. На солнце блестели оголённые бёдра. Подсев к нему, Серый принялся крутить ручку приёмника.

— Холодная? — не вынимая изо рта зубную щётку, спросил он, деловито косясь на Афганца.

— Вода-то? Да нет, как в ванной твоей мамы, — не отрываясь от зеркала, выдохнул Афганец.

— А ты, я вижу, уже искупался? — Серый положил приёмник на место и, тряхнув ступнями, скинул сандалии. — И когда ты спать успеваешь? Пил как все, лёг поздно, а вот поди ж — встал ни свет ни заря и весь из себя мытый.

— Угу, — промычал Афганец и выключил приёмник. — Нравятся мне твои штаны, Серый. Наверно, дорогие.

— Не дороже денег, дружище. Есть у меня твой размерчик. Вернёмся в Питер — дам примерить. — Серый положил щётку на камень, подхватил ведро и зачерпнул из ручья.

Афганец вскочил на ноги.
— А давай-ка мы с тобой воду проверим! — крикнул он и толкнул Серого в спину. Тот взмахнул руками и рухнул в ручей. В оливковой темноте ледяного потока его белое тело изогнулось; вода залилась в рот, заглушив крик. Серый судорожно цеплялся за камни, пытаясь встать, но поток сбивал его с ног и накрывал снова, не давая выпрямить спину. Над шумным ручьём вздулись его парусиновые штаны. Мне было и смешно, и жутко на это смотреть. Наконец из воды показалась его голова. С круглыми от ужаса глазами он встал на ноги, вскарабкался на плоский камень и, дрожа всем телом, начал хватать ртом воздух. Афганец прыгнул в ручей и в считанные секунды оказался перед Серым. Он закричал и пригоршнями ледяной воды огорошил несчастного. Со стороны это выглядело безумием: дикие крики Афганца, вопли Серого, перебивая шум горного ручья, поднимались к вершинам и эхом возвращались в долину.