Фаны. У горного ручья

Жильё нам выделил начальник лагеря. Невысокий моложавый таджик со значком кандидата в мастера спорта, чьи работники слонялись без дела, стараясь не попадаться ему на глаза, назвал своё хозяйство — армейские палатки, пару кособоких сараев с амбарным замком и пса на железной цепи — на английский манер, кемпингом. Палатки из плотного брезента разбросали по каменистому склону вдоль живописного берега озера. Поначалу уступив увещеваниям руководителя группы и получив от него авансом бутылку водки, таджик придержал для нас гостевой домик у воды, но, узнав, что тот уехал в город, отдал домик спортсменам, приехавшим на тренировочные сборы.

От палатки несло дымом и кислой прелью. Рукомойник был полон — я слил всю воду, пытаясь смыть неуёмное возбуждение. Морщась от перегара, из палатки вылез Серый. Пока я наполнял рукомойник заново, он переминался с ноги на ногу, потом сунул под холодную струю складную щётку.

— Привет иранистам, — сказал я. — Выспался?

Пустое ведро со звоном упало к моим ногам.

— Бр-р, — Серый заскрипел зубами, выдавливая пасту. Тюбик поддался не сразу; паста выстрелила, пролетела мимо щётки и облепила ткань мешковатых штанов. Серый поскрёб подбородок, поелозил щёткой по сукну и проговорил:

— Выспаться в этом курятнике невозможно… Зинка, вон, к тебе забралась, а мне — спи с кем попало.

— Чем плох Профессор? — съязвил я.

— Не бреется в нужных местах, — прошепелявил Серый. Светлая полоска усов над тонкой губой искривилась. — Ладно хоть не храпел. А у тебя, небось, недосып! — Он хохотнул и, оступившись о корявый корень можжевельника, чуть не свалился в колючий куст. — Э, чёрт! — просипел он и, громыхая ведром, поскакал по тропинке к ручью, где в тени облепихи, нависшей над водой, сидел Афганец.

— Ишь, горлопан, — сверкнул тёмным прищуром возникший передо мной таджик. — Это, будет вам к вечеру ещё одна палатка. — Он чиркнул спичкой, прикурил и, глубоко затянувшись, выдохнул: — Завтрак в девять. Яйца опять не подвезли. Ваш преподаватель когда приедет?

— А вы вон у него спросите, — кивнул я на Афганца, от неожиданности забыв поздороваться. — Откуда у вас такой хороший русский?

— Я на агронома учился в Самаре, — начал выстреливать словами таджик. Лицо его, тронутое оспинками, было красивым. — Оттуда в армию призвали. Служил под Омском, два года в ракетном дивизионе, плюс дисбат. — Он снова затянулся, окинул меня недоверчивым взглядом. — Пауэрса сбили, может, слышал? Ну, самолёт-разведчик, У-2? Наш дивизион его и сбил. До меня дело было, ещё в шестидесятых, — добавил он не без гордости.

— Нет, не слышал. А в дисбат за что?

— За драку с ингушами… дужкой от кровати приложил одного, — таджик склонил голову набок и снова сощурился. — В Чите — год, потом в часть вернули дослуживать. Зато судимости не имею.

— Сельхоз закончить удалось?

Он зацокал языком:
— Не. Отчислили. Потом уже никуда не взяли. Помотался по Союзу годик, да здесь и осел. Как там у вас говорят: в гостях хорошо, а дома лучше. Так-то вот.

На берегу брился, болтая ногами в холодном ручье, Афганец. Он, видимо, только вылез из воды и сейчас, глядя в маленькое зеркальце, подвешенное к ветке, с удовольствием водил лезвием по загорелым скулам. Там же висели полотенце, сушились стираные тельняшка и носки. В его фигуре, скошенной на боксёрский манер, чувствовалось что-то опасное, дикое. На солнце блестели оголённые бёдра. Подсев к нему, Серый принялся крутить ручку приёмника.

— Холодная? — не вынимая изо рта зубную щётку, спросил он, деловито косясь на Афганца.

— Вода-то? Да нет, как в ванной твоей мамы, — не отрываясь от зеркала, выдохнул Афганец.

— А ты, я вижу, уже искупался? — Серый положил приёмник на место и, тряхнув ступнями, скинул сандалии. — И когда ты спать успеваешь? Пил как все, лёг поздно, а вот поди ж — встал ни свет ни заря и весь из себя мытый.

— Угу, — промычал Афганец и выключил приёмник. — Нравятся мне твои штаны, Серый. Наверно, дорогие.

— Не дороже денег, дружище. Есть у меня твой размерчик. Вернёмся в Питер — дам примерить. — Серый положил щётку на камень, подхватил ведро и зачерпнул из ручья.

Афганец вскочил на ноги.
— А давай-ка мы с тобой воду проверим! — крикнул он и толкнул Серого в спину. Тот взмахнул руками и рухнул в ручей. В оливковой темноте ледяного потока его белое тело изогнулось; вода залилась в рот, заглушив крик. Серый судорожно цеплялся за камни, пытаясь встать, но поток сбивал его с ног и накрывал снова, не давая выпрямить спину. Над шумным ручьём вздулись его парусиновые штаны. Мне было и смешно, и жутко на это смотреть. Наконец из воды показалась его голова. С круглыми от ужаса глазами он встал на ноги, вскарабкался на плоский камень и, дрожа всем телом, начал хватать ртом воздух. Афганец прыгнул в ручей и в считанные секунды оказался перед Серым. Он истошно закричал и пригоршнями ледяной воды огорошил несчастного. Со стороны это выглядело безумием: дикие крики Афганца, вопли Серого, перебивая шум горного ручья, поднимались к вершинам и эхом возвращались в долину.