Верная река. Глава 16

(Перевод повести Стефана Жеромского «Wierna rzeka»)

Стефан Жеромский
Верная река
Семейное предание

Глава 16

    Горячка спала. Болезнь сдалась и начала отступать. Через открытое окно из сада вплывал запах расцветших деревьев и аромат ночных цветов. Тёплый ветер излечивал больного. Казалось, что лунный свет, пробираясь в комнату, прикосновением своих лучей оздоравливал молодой организм, что утреннее солнце укрепляет силы результативней молока. Больной начал садиться на кровати, почуял аппетит и прилив телесной энергии. Именно тогда мать и вошла в его комнатку. Её присутствие очень сильно подействовало на выздоравливающего. Так получилось, что подтвердилось предостережение опытного фельдшера из местечка. Молодой князь долго не мог прийти в себя, лёжа на руках матери. Однако, когда справился с навалившимся шоком, процесс выздоровления пошёл ещё быстрее. На первый план вышло главное опасение, чтобы именно в этот момент не случилась солдатская ревизия и не свела бы на нет всех усилий. Уже много людей знало о присутствии повстанца в усадьбе. Прислуга увеличивалась, и стало невозможным скрывать данный факт. Вся деревня об этом прекрасно знала. Возрождавшееся хозяйство приводило ко двору различных людей, из которых каждый, даже не из подлости или желания обогатиться, а хотя бы просто путём обычных сплетен, мог выдать присутствие раненого и обречь его на погибель. В случае опасности уже не было подходящего места для укрытия, поскольку в сарае сено уже было выбрано, а другие тайники трудно было придумать. Пани Одровонжова хорошо понимала, что подвергает серьёзной опасности этот несчастный дом и его хозяйку, перенесшую столько ударов, что отравляет ей дни и ночи со своим сыном. Тогда всё стало склонять её к решению, что князя нужно вывозить. И куда же внутри страны она могла его вывезти? Всюду поджидала та же самая опасность. Тогда решила любой ценой, как только он встанет на ноги, убежать с ним за границу. И к этому решению, помимо всего прочего, её подвигло страшное опасение, что, как только он хоть сколько-нибудь выздоровеет, то опять вырвется из её рук воевать, к тому же существовала ещё одна определённая ситуация… Княгиня давно видела, какого рода отношение у её сына к воспитаннице пани Рудецкой. Она питала в своём материнском сердце миллион нежнейших чувств к этой девушке, любила её, обожала за самопожертвование для Йозефа, её единственную на земле одаривала глубочайшими душевными порывами, но не могла без содрогания подумать, чтобы её сын заполучил в жёны данную «особку». Князь Одровонж никак не мог жениться на панне Брыницкой. Несмотря на всю любовь, какую к ней испытывала, княгиня не могла побороть в себе отвращения к различным взглядам, провинциальным суждениям, нездольским привычкам и выражениям этой паненки. Кусала в ярости губы, наблюдая выражение лиц обоих, потому что прекрасно понимала, что это не обычный случай амурного романчика между больным и его сиделкой, но серьёзная любовь. Не могла спать по ночам, силясь найти решение, как выбраться из сложившейся дилеммы. Не была в состоянии нанести обиду девушке, сердце которой держала в своей ладони, ибо она единственная возносилась до того же зенита любви к её сыну, что и она сама. Не смела прикоснуться и поранить её чувства. Не могла хотя бы даже в своём материнском сердце запрещать эту любовь, глубину которой им же и измерила. Металась между противоположностями.  Тысячу способов решения данной проблемы имела внутри, а не могла выбрать ни одного. Знала только, что должна сына от этих чувств отвадить, должна его, хоть бы и силой, вырвать, забрать и увезти. Хотела одного: очутиться с ним за границей. Когда он там окажется, разрешит всё мудро, справедливо и хорошо. Лишь бы там быть! А пока жила среди опасности, тревог и душевных метаний. Советовалась с пани Рудецкой, а та, конечно же, думала точно также, точь-в-точь. Оставался вопрос, как об этом переговорить с Саломеей и сыном. Но тут силы оставляли несчастную мать. Должна была выполнить действие простое, но требующее прозорливости и интеллекта искуснейшего дипломата, а может и силы руки палача… Пани Одровонжова плакала навзрыд горькими слезами, глядя на Саломею и её хлопоты, на все оказываемые раненому процедуры и старания без памяти, без всякой задней мысли, на потерянную и безумную любовь, которую, как самой паненке казалось, ей удаётся старательно скрывать, но которая была видна как на ладони. Ох, как же подойти к этому чувству с безжалостной нотой, которая уже была выписана… У княгини не было сил. Также боялась и сына. Не знала, что он на это скажет. Уже пережила его один тайный побег до леса, до восстания. А тем временем, среди этих явных и скрытых колебаний в мире чувств, творило своё, как и всегда, физическое здоровье. По мере того как молодой Одровонж начал приходить в себя, его мать, не видевшая всех этапов болезни, стала забывать о ней и обо всём, что с болезнью было связано. Мельчали, отдалялись, исчезали страдания, труды, старания, процедуры и забота, понесённые и предпринятые для обретения и возвращения здоровья. Тонули в забвении и уходили в ничто все мрачные подробности, которые этому сопутствовали, и со временем, соответственно, уменьшались заслуги панны Мии. Перед глазами матери выросла новая гора забот о будущем. А на пути этого самого будущего стояла Саломея как главная существующая преграда. И вот уже сердце матери боролось с ней за благо сына.  И в этом сердце крепко засел терн неприязни…

    Втайне от всех пани Одровонжова направила хорошо оплаченного посланца (к чему охочий материал нашла в корчме на развилке дорог) до одного из аристократических домов в отдалённом районе с просьбой о помощи. Ей обещали предоставить коней и карету, готовых по первому знаку доставить её сына в назначенное время за границу. Те же самые особы занялись через свои разветвлённые связи доставкой для неё и сына заграничных паспортов на фиктивные имена. В один из дней их принёс утомлённый долгой дорогой гонец. Здоровье Йозефа Одровонжа уже было настолько лучше, что можно было предпринимать поездку, хотя он ещё не вставал с кровати. Требовалось приступать к разрешению всей ситуации самым решительным, не терпящим отлагательства образом. Одним июньским вечером, когда вся подготовка подходила к концу, а гонец за конями и каретой выслан, княгиня вытащила Саломею в сад, и прошлась с ней к речке, до старой беседки. Вокруг шумели покрытые молодыми листьями высокие деревья. Дикий виноград, оплетающий трухлявые столбики и дырявую крышу беседки, заслонял от света вечерней зари, сгущая внутренний сумрак. Княгиня, едва переступив порог беседки, упала на лавку и притянула к себе Саломею. Сдавила её резким объятием и впилась в неё ртом. Прижимала её к сердцу, рыдая пересохшим горлом. Слова вязли в этом горле, а стиснутые зубы не могли разжаться. Слёзы начали литься из глаз княгини, слёзы такие обильные, что смочили лицо девушки, наполнили солью уголки её губ, увлажнили шею и даже затекли на груди под приоткрытый лифчик.

    Саломея дрожала всем телом. Какие-то мысли проблескивали в темноте чувств, подобно как летние предрассветные сияния свидетельствуют о приближающейся буре. Эти слёзы, что по ней катились, становились каким-то необъяснимым образом дорожками несчастья, которое постепенно стекало через груди к самому её сердцу. Руки княгини ещё сильнее судорожно охватили плечи и шею Саломеи, а тихий, с одышкой, голос прошептал:

- Дитя! Ты его любишь…

    Саломея молчала, но дрожь в её теле ответила за неё.

- И он тебя любит. Правда?

    Молчание снова сошло за согласие.

- А говорил тебе, что любит?

- Говорил.

- И ты ему то же самое говорила?

- И я.

- Отвечай мне сейчас же! Говори всю правду, ничего не тая! Будешь говорить правду?

- Буду.

    Саломея почувствовала, что должна будет безоговорочно подчиниться и говорить всё как есть начистоту. Была как бы высунута из платья, белья, тела и стояла перед тёмной владычицей своей словно беспомощная дрожащая душа.

- Целовались?

- Да.

- У него, ночью, там?

- Да.

- Отдавалась ему?

- Да.

- Сколько раз?

- Не помню.

- Обещал, что женится на тебе?

- Обещал.

- И поэтому ему отдавалась?

- Нет.

- А скажи-ка! Только чистую правду!.. Скажешь?

- Скажу.

- Только поклянись мне! Пусть тот Доминик каждую ночь стоит над твоей постелью, если скажешь хоть одно слово неправды!

- Ах!

    Саломея со стоном припала к плечам пани.

- Итак, говори правду! Так, как с ним, была уже до того с кем-нибудь?

- Нет!

- Никогда, ни с кем?

- Никогда!

- И никто тебя до того не целовал?

- Вообще-то целовал меня…

- Кто?

- Был один здесь…

- Кто такой?

- Один кузин.

- Любила его?

- Нет.

- Тогда для чего же дала ему себя целовать?

- Потому что он мне очень нравился.

    Это признание, казалось, придало княгине силы. Её голос стал твёрже. Через этот голос пробивалась непобеждённая, но побеждающая сила ясного ума.

- Слушай, дитя! Ты хочешь, чтобы Йозеф снова пошёл воевать?

- О, нет!

- Не хочешь, чтобы его там снова ранили?

- О, нет!

- А хочешь, чтобы выздоровел?

- Хочу ли я?

- Тогда что делать, что предпринять, чтобы выздоровел?

- Не знаю.

- Крепко подумай головой, напряги всё сердце!

- Не знаю ничего.

- А что бы ты хотела, для самой себя?

- Быть с ним, служить ему…

- Так. Теперь слушай… Разве не так нужно сделать? Если не так, то дай свой совет! Я сделаю, как ты скажешь.

- Я ничего не могу посоветовать. Я буду послушна.

- Тогда слушай! Я думаю, что его нужно отсюда непременно вывезти.

- Вывезти…

- А ты думала другое?

- Не знаю…

- Куда его можно здесь в стране вывезти? Поеду туда - найдут! Поеду в другое место – везде его найдут! Бросят в тюрьму! Повесят на моих глазах, или вообще я этого не увижу! Получается, что? Нужно вывезти его за границу.

- Боже мой!

- Но только он туда добровольно не поедет. Ему нужно пообещать, что, как только его здоровье улучшится, он сразу сможет пойти к своему отряду. Ты мне должна помочь убедить его, чтобы поехал.

- Я должна!..

- Потому что где же он тут может вылечиться? Скажи, что думаешь!

- Здесь вылечился.

- Но разве он может тут дольше оставаться? Разве он сам захочет остаться, когда вылечится?

- Нет.

- Там я его быстро поставлю на ноги. А когда ему станет лучше, чтобы не пошёл воевать, вывезу его в Италию.

- В Италию!

- Ибо только там может полностью выздороветь. Опять-таки и ты хочешь, чтобы он выздоровел, чтобы уже не ходил сражаться и получать такие же раны. Разве я неправильно говорю.

- В общем, правильно.

- А если говорю что-то плохое, неправду, то ты посоветуй другое! Что-нибудь твёрдое и уверенное.

    В душе Саломеи пронеслось резкой болью давнее мечтание о путешествии с супругом по далёкой, незнакомой, итальянской земле. Вспоминала чудесные места, виды гор и морей, которые ещё никогда не видели глаза. Встала напротив грозной хозяйки своей судьбы и спросила:

- И больше никакого другого выхода нет, чтобы он сейчас ехал за границу, а потом в Италию?

- Нету.

    Голос матери Йозефа был сильный, резкий и прошивающий словно пуля. Саломея молчала. Холод клевал её в плечи и достигал внутренностей. Отчаянье муравьями вползало в волосы. Внутренний голос прозвучал из её губ:

- А я?

    Пани Одровонжова говорила всё тише, всё отчётливее, прижимая её к своему боку:

- Ты же ещё такая молоденькая… Любишь его. Спасла ему жизнь. Он тебя любит. Были вместе. Я знаю всё и прощаю. Только он сейчас настолько болен! Подумай об этом ты, единственная, любящая его… Ведь ему необходимо лечиться в покое, в хорошем климате, подальше от этих страшных полей и лесов. Он должен другими глазами взглянуть на все дела. Должен в своей душе проклясть те легкомысленные поступки, те безумные помыслы!

    Саломея посреди своей боли увидела тень отца и тень того, кто лежал в земле неподалёку от этой беседки. Уязвлённая гордость содрогнулась внутри. Несломленная честь, которую до этого никогда в себе не ощущала, заставила сказать:

- Он не проклянёт тех безумных замыслов!

- Как раз должен! Что достойно проклятия, должно быть проклято!

- Нет! То, что они делали, не достойно проклятья.

- Мой сын должен вспомнить, что не его роль – таскаться по гнилым берлогам, прятаться в сене, но что он – пан, а по роду – князь!

    Саломея расслышала в этой фразе пани определённый посыл и вполне его поняла. И заложило внутри неё своё начало что-то нечто вроде замка, ключа от которого никто уже не сможет найти. Молчала. Дрожь прошла, и только осталась однообразная рвущая боль в сердце. Ещё как-то слушала, что княгиня говорила дальше:

- Ты – мой второй ребёнок… Моя единственная. Никогда, никогда о тебе не забуду. На смертельном одре буду помнить твоё лицо и твоё имя. И он, поверь мне, любимая! Будет о тебе, как о самом дорогом помнить. Это буду точно не я, кто слово какое против тебя ему скажет. Покарай меня, Боже, если не говорю правду! А у тебя есть обязательство. Тебя вырастила пани Рудецкая, была для тебя матерью, когда ты осталась сиротой. Нет? Разве не была матерью и опекуншей?

- Была.

- А теперь она сирота. Несчастнейшая из людей, мать убитых сынов в этом пустом доме. Ты решилась бы оставить её одну, когда на твоих плечах и дом, и хозяйство?

   Саломея набралась мужества и в порыве безнадёжности спросила:

- Не могла ли бы я быть полезной в этой итальянской поездке?

- В качестве кого? Кого?

- Как служанка.

- Нет, дитя, ты не можешь быть служанкой. На такое твоё понижение я бы никогда не согласилась. Могла бы сопровождать Йозефа только как жена… Но это ведь невозможно. Сама хорошо понимаешь, что это невозможно.

- Тогда что же мне делать?

- Призови на помощь Бога, любовь Йозефа и своей опекунши, что тебя вырастила. Может и мою, если в твоём сердце её найдёшь. Прикажи молчать своему сердцу… Время залечит рану, которую я тебе сейчас наношу… Доченька моя, доченька моя милая! Самая дорогая! Самая дорогая!..

    Княгиня сползла на колени и, рыдая, обвила руками Саломею. Всхлипывала сквозь слёзы:

- Если бы ты только могла прочувствовать, как моё сердце плачет над тобой и твоей несчастной любовью! Мы всегда насквозь видели сердца друг друга, и вот теперь… Теперь, когда так страдаешь, я не могу тебе помочь. Я тебе наношу такой удар! Вонзаю нож в сердце, которое вернуло мне сына… О, Боже! Прежде чем пришла это сказать, все глаза выплакала. Ах, правда, совсем забыла…

    Княгиня стала что-то искать в карманах. Сказала:

- Не подумай обо мне ничего плохого, и не предполагай ничего заурядного… Я хочу поделиться с тобой всем, что имею, душой и имением. Когда вернусь домой, убедишься сама… А теперь – половину того, что имею с собой… Обязана принять! Должна!

    Княгиня вложила в руку Саломее длинный и толстый кошелёк, до отказа набитый золотыми монетами. Загнула её пальцы вокруг кошелька, подняла руку и, омертвелую, вложила вместе с пожертвованным сокровищем в карман платья. Панна Саломея рассеянно заметила:

- Ах, деньги…

    Её сердце пронзило известие, что он уезжает навсегда и что она остаётся здесь одна. За этим всем была темнота. Как вспышки молнии проносились сквозь сердце слова:

- «Время залечит раны…»

    Вслушивалась в звук и смысл этих слов, с отдаления, с позиции своего одиночества. Хотелось уже уйти. Побыть одной! Куда-нибудь убежать! Что-то невразумительное прошептала, не отрывая губ от руки своей пани. Княгиня прижала к себе молодую девушку, обхватила руками. Обильные, неудержимые, истинно материнские слёзы опять потекли из могущественных глаз на лицо Саломее. Были так искренни и сердечны, что доставили в израненное сердце толику утешения. Обнялись и замолчали, глядя в пучину чувств и до глубины видя сердца друг друга. Саломеи всё казалось, что она уже отошла с того места и идёт куда-то, в очень далёкую дорогу. Взобралась чувствами на какую-то огромную возвышенность. Смотрела на ту, никогда прежде не виденную сторону. Вздохнула под напором незнакомой мысли: ах, вот что значит это слово – мать… Видела сердце матери и все чувства в нём… Поняла, что подобная чувствует и как текут её мысли. Смотрела на это, словно на лежащую землю и плывущие облака. Удивлялась, сколько в матери есть чувств и какие они. Отличала их переживания и метания… Улыбка прошла через все те далёкие виды, как святой солнечный блеск в серый день. Уже хотела открыть рот и сказать, что ведь и у неё в лоне есть плод, но слово наружу не вышло, а превратилось в стыд и исчезло на дне сердца.

    Княгиня, закрыв глаза, прижимала к себе Мию. Хорошо понимала её любовные чувства. Это были чувства практически как и у неё самой. Цветущий луг, который человеческие глаза видят только раз в жизни… Носятся в ароматном воздухе мотыльки, колышутся разные травы. Песня радости вырывается с девичьих губ, когда босые ноги бегут по росам цветущего луга.

    И вот она сама на этот уголок рая, на начаток Божьего естества в человеческой жизни, должна набросить проклятье смерти, вырвать цветы, истребить мотыльков, загасить светило, а цветочный аромат заменить трупным смрадом!..

    Княгиня сжала кулаки, свесила голову на плечо своей подруги, и, всё понимая, плакала. Зачем цветы и к чему это солнце? Во имя чего же обязана учинить это страшное дело? Для чего должна добыть из себя чудовищное мужество и беспощадную тиранию? Зачем должна поднять руку, зачем обязательно нужно сжимать ладонь и душить гортань, которую оплела любовным объятием?

    Мучительный стон вышел из её груди. Плач подавил слова.