Шекспир и племянники. Коля Синягин 2

Деревья умирают стоя.

Коля Синягин.

Алексей вернулся домой, налил Бобе воды и, со словами:
— Дай, Джим, на счастье лапу мне,
ушёл из дома. Перед работой нужно было зайти к Коле.

Его друг Коля Синягин — ещё тот персонаж. Состоял в обществе «Любителей костра и песен». Был безработным, впрочем, как и большинство людей его ранимой натуры. Раньше он работал настройщиком губных гармошек, но со временем губы его поистрепались от немецких вариаций на тему «Мой любимый Августин». Его уволили за профнепригодность.

Когда заканчивались деньги (что происходило с завидной регулярностью), он не стеснялся брать взаймы — точно зная, что не отдаст — у тех, кто стоял выше по положению в обществе, к которому он принадлежал. Он был уверен: счастье — не в деньгах, и наивно полагал, что общество у него в невосполнимом долгу.

Он жил с матерью, Ольгой Владимировной Синягиной, которая всю жизнь впахивала в три смены, вставляя иголки в патефоны.

Отец, Филимон Фёдорович, работал на том же заводе. Не сказать, чтобы это было династически, но работать надо — так он считал. Его работа заключалась в том, чтобы сыпать песок и гальку в маракасы. Он гордился своей профессией, потому что знал: маракасы — это не контрабас, тут нужно понимать. Сколько сыпать, какой фракции, речная галька или морская. В этом Филимон Фёдорович был мастером. Имел множество грамот и ждал медаль.

Семья Синягиных, в общем, была музыкальной — но не из интеллигентов. Патефоны, ковры, сервизы и губные гармошки — в этом остро нуждалась страна. А потом… времена изменились, но стране всё ещё были нужны те же инструменты — и те же атрибуты достатка и выпендрёжа.

Алёша подходил к дому Синягиных. Они жили в типовой пятиэтажке, на первом этаже. Он позвонил в дверь несколько раз. Дверь была оббита дешёвым кожзамом. Послышался кашель — к двери шёл, по всей видимости, Филимон Фёдорович. Дверь открылась, в нос ударило амбре лака для склейки маракасов, смешанное с запахом моря и духами мамы.

— Здравствуйте. Николай дома? — спросил Алёша.
Филимон Фёдорович посмотрел на него… и закрыл дверь.
— Есть работа для него! — крикнул Алексей в закрывающуюся щель.

Через некоторое время вышел Коля:

— Привет. Где ты пропал? — зевая, спросил он.

— Да, знаешь, дела навалились. Вчера был у Люськи из продуктового. Посидели. Она говорит, что в отдел праздников и демонстраций её магазина требуется надуватель.

— Надуватель чего? — зевнул Коля.

— Шариков.

— Ааа… А сколько надо надувать за смену? Понимаешь, губы уже не те.

— Я не знаю, — ответил Алёша. — Там не только надувать, ещё и продавать придётся. Тебе работа-то нужна?

— Да, без работы я. А ты чего сам не идёшь? Ты ж тоже сейчас без дела.

— Почему без дела? Я, как ты знаешь, не тунеядец. Подшиваю газеты в библиотеке и к тому же пою в хоре, — ответил с гордостью Алёша.

— Да, я слышал вашу песню… Вроде называется «Лучше нету того свету», так ведь?

— Да. Так что, будешь записывать адрес?

— Давай.

Николай стал царапать ключом по стене подъезда: «Улица Счастья, дом 95. Работа: шарики».

— Ты что творишь? Бумаги нет?

— Да есть, — пожал плечами Николай. — Только зачем портить целый лист ради одного адреса? А побелка всё стерпит — извести у нас предостаточно.

— Как там Люська?

— Нормально. Привет тебе передавала. Спрашивала, когда вернёшь книгу.

— Пойду на собеседование — и отнесу. А вообще, когда можно приходить?

— Куда?

— Ну… на работу устраиваться. Тьфу, к Люське. Какой вообще сегодня день? — оживлённо спросил Коля.

— Понедельник вроде, — задумчиво сказал Алёша.

— Тогда сегодня и схожу. Может, зайдёшь? Мама готовила дроченики.

— Да нет, в другой раз. Она опять начнёт кричать, что пришёл объедать вас.

— Ну, как знаешь. А то было бы предложено.

— Слушай… А книга «Деревья умирают стоя» — про что? Я у Люськи спрашивал, она говорит: пусть тебе Коля расскажет.

— Про семью, которая жила в одном сплошном обмане. Все знали, что это обман, но продолжали цинично подыгрывать друг другу.

— Ясно. Значит, я её читал.

— Ну что, зайдёшь? Радио послушаем.

— Нет, пойду на работу. До встречи!

Алексей вышел из подъезда. На улице было светло. До библиотеки — минут двадцать ходьбы. Можно было бы поехать на автобусе, но Алексей решил идти пешком. Зачем мучить людей утренним перегаром?

Утро вступило в полную силу. На дворе был сентябрь — унылая пора, как сказал один классик. Он снова задумался о жизни и о своём месте в ней. Болела голова, и хотелось пить. Воспоминания о вчерашнем дне выпадали из памяти — и снова было стыдно…

Дорога до библиотеки лежала через вокзал. Каждый раз, проходя мимо, Алексей вспоминал детство, жену — и хотел уехать. Только обязательно далеко. Почему? Потому что — далеко.

Стук колёс, звон подстаканников и лесной не меняющийся мотив за окном — вот что ему было нужно. Дорога — это то, что не осязаемо. Она никому не принадлежит, а ей — все.

Вот даже сейчас он идёт по дороге, которой принадлежит. Навстречу идут люди — той же дорогой, что и он. И на какое-то время они становятся единым организмом. Вдоль дороги росли тополя — они тоже принадлежали ей. Они бы, может, и хотели уйти, расти в полях, на холмах, возле рек и озёр. Но их посадили — и они теперь росли вдоль дорог.

Их подрезали каждый год, а они стояли молча. Умирали. Отбрасывали кривые ветви на землю. Осенью засыпали всё и вся пухом — так они мстили за бензопилу и тяжёлую весну, вызывая у некоторых аллергию.

Мы, собственно, живём как деревья. Нас сажают, и всю жизнь подрезают.