Шекспир и племянники. Палыч 3

Деревья умирают стоя.

Палыч.

Дом Палыча стоял у самой дороги, ведущей к библиотеке. Проходя мимо, Алексей невольно замедлил шаг. В этом доме уже давно никто не жил, но память в нём всё ещё жила. Он вспомнил, как Палыч каждое утро садился на свой старый, добитый велосипед и крутил педали в сторону городского кладбища. Там всегда была для него работа.

Люди умирали. А Палыч знал об этом. Знал и копал. Сила и мастерство были при нём, а главное — никакого сантимента. Он, бывший чернобылец, умел обращаться с лопатой, соблюдая при этом все христианские традиции. Иногда так закопается, что сам выбраться не может — тогда кричит: «Лестницу давайте, блин, опять задумался…» Отряхнёт потом грязные джинсы, виновато улыбнётся, высморкается в платок и снова за дело.

Алексей частенько заглядывал к нему — послушать свежие истории из-подземелья. У Палыча всегда было что рассказать — истории, которые нельзя слушать трезвым. Обычно приготовление к этим беседам длилось недолго: Палыч ставил на стол вино и что-нибудь нехитрое на закуску. Истории сопровождались громким, заразительным смехом и тостом:
— За это и выпьем!

В доме у него было четыре комнаты, но жил он в последней — самой маленькой и тёплой. Центрального отопления не было, дров он не выписывал — спасался электрообогревателем. Электричество воровал с гордостью:
— Вдоволь попили кровушки, теперь — мой черёд!

Когда-то в этом доме жили зажиточные евреи, но их позвала земля обетованная. До сих пор было непонятно, как дом достался чете Колупапдзе, к которой принадлежал и Палыч.

У него когда-то была семья: жена и дочка. Но они не сошлись в понимании жизненных приоритетов. Палыч любил вино и женщин, жена — порядок и тишину. Он звал её ласково: Бегемотиха. Она ушла. Некоторое время они ещё жили вместе, но в разных комнатах.

Палыч продолжал приводить домой женщин. Комнаты были проходные, и бывшая жена, видя, как он возвращается с очередной «пивной феей», громко говорила:
— Скотство! Скотство и срам!

Большинство его женщин были с пониженной социальной ответственностью, но Палычу было всё равно. Он считал, что после Чернобыля не грех брать от жизни всё, что осталось.

Потом у жены умер одинокий родственник, и она уехала. Палыч сам копал ему могилу — по-родственному. Так и жил: женщины, вино, домино.

Здоровье у него было отменное. Радиация, казалось, только укрепила его. Он сам говорил:
— Пью вино по рекомендации врачей. А так бы и не пил вовсе…

Палыч действительно тушил Чернобыль. Время было тяжёлое, тушить было нечем, и не в чем — лопатами, да руками. Но, кажется, всё это пошло ему на пользу. Он как будто мутировал. В его годы он мог запросто выбросить диван из окна один. И на кладбище его за это ценили — не за диван, конечно, а за силу и бескорыстие. Хотя корысть немного была — в основном, выражавшаяся в литрах.

Каждый день у него был одинаковый: он копал землю и лечился от радиации.

И когда всё произошло, тоже был обычный день. Палыч приехал на кладбище, бригадир Котов показал участок:

— Это место под номером 22. Здесь будет похоронен почётный гражданин. Сделай, Палыч, как для себя.

— А когда я плохо делал? — возмутился Палыч.

— Вот пакет, — сказал Котов. — Тут водка и закусь, родственники передали.
— Ну, это другое дело. Сделаем на совесть.

Палыч углубил и расширил яму, натянул верёвку, красиво подрезал края, песок уложил в холмик — всё, как положено. Котов остался доволен и даже отпустил Палыча пораньше.

Но домой он так и не доехал. Его сбил на пешеходном переходе сын того самого почётного гражданина, ради которого Палыч так старался. Ауди. Витенька. Шансов выжить не было.

Он умер стоя.

Возле бордюра валялся кривой велосипед, разбитая бутылка водки и закуска. Следствия не было — выяснилось, что Палыч был пьян. Похороны состоялись на следующий день. Жены и дочки не было. Торжественных речей тоже.

Бригадир Котов что-то пробубнил:
— Смерть вырвала из наших рядов ценного работника и хорошего человека…

На этом и закончил. Палыч в гробу иронически улыбался. Коллеги по похоронной бригаде опустили его в могилу под номером 22.

Вдалеке шумели тополя.