Кривозубые Хроники. Глава 5

Слава стоял и вглядывался в пустоту, где секунду назад сидела девочка с крысой. Комната дышала тишиной, тьма по углам чуть подрагивала, как кожа старой змеи, сброшенная, но ещё тёплая. Он был цел. Ни ломоты в костях, ни рваных ощущений. Только слабая сухость во рту и лёгкое головокружение, как после долгого забвения.

Он повернулся, чтобы сделать шаг, и тут что-то обожгло руку. Будто молчаливый взрыв боли сомкнулся на предплечье. В груди сжалось — не страх, а нечто первобытное, звериное, безымянное. Он дёрнулся, пошатнулся и едва не упал, но удержался, хватаясь за край кровати.

И тогда пространство изогнулось. Комната потекла. Пол превратился в зеркальную ртуть, стены — в слои кожи, сдираемой один за другим. Из каждой складки вырастали глаза — человеческие, звериные, гигантские насекомьи фасетки. Они моргали вразнобой, смотрели сквозь него, а за каждым взглядом была мысль, но чужая, навязчивая.

Лица вырастали из стен, как нарывы: знакомые и незнакомые, детские, старческие, перекошенные в агонии, некоторые раздвоенные, будто кто-то пытался соединить два черепа в один. Из пола тянулись руки — то человеческие, то обгорелые, то лишённые кожи, нервами наружу. Они касались его ног, ползли вверх по бедру. Всё тело онемело, но не от страха — от избытка. Образы, запахи, звуки — всё слилось в мутный, яростный, отвратительный шторм.

Цвета — ядовито-жёлтые, омерзительно-голубые, сальные розовые пятна, сочившиеся в темноте, как гной. Звуки стали телом, касающимся его груди, жужжанием в ушах, словно в черепе роились осы. Мир закрутился, разломался на ломкие фрагменты, как стекло под сапогом.

Тело вдруг налилось ватой. Он рухнул, как мешок с костями, прямо в тягучую, ненастоящую реальность, которая разваливалась под ним. Не громко, не резко — как старый свёрток одежды, тихо, почти бережно. Последнее, что он ощутил, — это прохладное прикосновение к щеке и медленно опускающаяся темнота, как шёлковая вуаль на глаза.

* * *

Слава пришёл в себя не сразу. Сначала — звук. Где-то рядом что-то капало, будто вода, но с металлическим отголоском, словно кто-то накапал кровь в медный таз. Потом — ощущение. Простыня, слегка шершавая, под щекой. Воздух — не затхлый, но слишком стерильный, как будто его перед этим вываривали в кастрюле. Свет над головой раздражал глаза. Он их прикрыл, но тут же открыл снова. Перед ним — мать. Глаза блестят от слёз. За её спиной — Степантополь, всё с тем же лицом, будто вырезанным из дерева, и взглядом, как у человека, что много раз наблюдал смерть и каждый раз делал выдох в ответ.

Слава приподнялся, сплюнул на пол — вязко, медленно.

— Ты в порядке, — сдержанно произнесла мать.

Он хотел что-то сказать, но только кивнул, а потом, вместо слов благодарности, резким движением ноги пнул Степантополя в живот. Тот, не проронив ни звука, откатился в соседнюю палату, оставив на дверном косяке вмятину от затылка. Мать ахнула.

— Уйдите, — послышался спокойный голос от входа. Медик вошёл, не глядя на карлика. Мать, поколебавшись, вышла. Степантополь не вернулся. Врач подошёл, присел рядом, небрежно осматривая Славу. Тот уже чувствовал себя нормально, даже слишком. Будто тело его вернулось в исходное состояние, как заштопанная кукла, с выверенной симметрией шрамов и ровным дыханием.

— Вы необычный молодой человек, — сказал доктор. — Когда я впервые увидел ваши анализы, я подумал, что вы вампир.

Слава хмыкнул.

— Правда?

— Нет. Просто наблюдал вашу реакцию, — пожал плечами тот. — Лишь анализировал. Так проще понять, насколько вы осознаёте происходящее.

Врач замолчал. На секунду. Достаточную, чтобы Слава вспомнил. Вспомнил, что его укусили. Что у него перед глазами мелькали формы, цвета и образы, которые не мог бы породить обычный кошмар. Что он видел девочку с крысой. Он вспомнил, как смахнул дерьмо с носа — и она исчезла. Тогда он подумал, что всё это галлюцинации. Но теперь. Что, если первое было ложью? Если яд, принятый им в бреду, вызвал иллюзию — иллюзию того, что девочка не существует. А собачье дерьмо на носу, как и раньше, дало другой эффект. Галлюцинацию на галлюцинацию. Минус на минус. И теперь всё сошлось. Он ничего не сказал, только смотрел на потолок. Тот казался далёким и ровным. Как финал.

Доктор встал, осмотрел записи, кивнул и вышел, оставив дверь приоткрытой. За ней слышалось чьё-то шипение и тихие шаги. Слава остался один. На руке — всё ещё след укуса. Как воспоминание, как печать, как предупреждение. Он не знал, что будет дальше.

Дверь снова открылась. Тот же врач, без спешки, как будто просто прогуливался по своей собственной лаборатории, вернулся в палату и, не глядя на Славу, закрыл за собой дверь.

— Есть ещё одна вещь, — начал он, перебирая в руках какие-то заметки. — Вы... в весьма необычном положении.

— Ты про укус? — хрипло спросил Слава.

— Нет. Укус — незначителен. Последствия другого события куда важнее.

Он присел на край койки и с лёгким щелчком развернул лист, на котором были странные кривые и диаграммы.

— По всем данным — вы беременны.

Слава не пошевелился. Лишь посмотрел на доктора, будто ждал пояснения. Тот продолжил:

— Довольно редкое, но не невозможное состояние. Впрочем, в вашем случае... всё иначе. Вам повезло — вы прошли все условия. Непреднамеренно, но последовательно: повешение на петле, прикреплённой к потолку пластилином, падение с высоты, полное разрушение значительной части костной системы, введение полового органа в анус и выживание. Этого достаточно.

Слава перевёл взгляд на свои ладони. Тело действительно было целым. Но внутри — зародыш жизни?

— Условия... кто вообще их придумал? — пробормотал он.

— Никто. Они просто есть. Как закон притяжения. Как собачье дерьмо на носу. Обыкновенная биология и физика.

Он встал, поправил воротник и, уже направляясь к выходу, бросил через плечо:

— А, к слову, вы погибнете без шансов. Мы можем извлечь... или оставить. Решайте сами. Но если решите оставить — ребёнку понадобится имя.

Слава кивнул. Не из согласия, а потому что иначе не мог. Мир вокруг него уже давно перестал быть логичным. А теперь стал почти личным.

— Назовите его... моим именем.

Врач слегка улыбнулся, не оборачиваясь:

— Уже записал.