Улисс. Ulysses

Первый день чтения «Улисса» на двух языках включает в себя первый эпизод: «Телемак».
Тут нашему взору предстает Стивен Дедал, известный нам по раннему творчеству Джойса, а в самом эпизоде вешаются ружья, которые выстрелят в будущем. Тут же обозначается главная тема Отца и Сына, вторым из которых (то есть Телемаком) является Стивен.
Этот эпизод — это старый-добрый Джойс, каким мы его знаем. Все тот же Флобер, но думающий днями не о словах в предложении, а об их порядке. Этот эпизод (вместе со вторым и третьим) является неким предисловием перед основной линией Отца (Блума-Одиссея). С нее Джойс только начинает свое путешествие, пророчествуя обмен формы и содержания своими ролями.
В английском тексте сразу видится мелодия языка, которую невозможно передать в переводе. Это особый опыт, который интересно испытать, если позволяет знание языка. К слову, первая глава не изобилует сложными словами, что делает ее довольно простой для чтения.
Первый шаг Улисса Джойса лишь определяет точку, с которой мы начинаем свой путь, а путь нам предстоит немалый...
Закончить же это небольшое первое впечатление хочется тем же словом, которым кончается первый эпизод (в чем же смысл сего поступка? — оставляю эту задачку читателю):
«Usurper.»
04.07.2025.

Второй день моего путешествия по Улиссу Джойса включает в себя уже два эпизода: «Нестор» и «Протей».
Второй эпизод является неким переходом от первого к третьему и приблизительно в равной степени включает в себя событийную и внутреннюю составляющие.
В ней мы встречаем мистера Дизи (Нестора в джойсовской версии гомеровского эпоса), который, вместо Маллигана в первом эпизоде, является отражением Стивена Дедала. Он сторонник Англии и готов защищать свою точку зрения любыми средствами, даже прибегая к прямому обману, подмене фактов.
Также в этой главе Стивен о многом успевает поразмыслить, многое для себя понять и определить.
В третьем же эпизоде мы погружаемся в мир, где мысли победили реальность. Протеем тут является не человек, но сам интеллект, поток мысли Стивена. Он видоизменяется и постоянно пребывает в движении, но вскоре и реальность начинает поддаваться этому вездесущему протеизму.
В оригинале же все куда интереснее. Текст Улисса и до этого был мелодичен, но в третьей главе он взлетает практически до небес.
Этот текст не просто изменчив, но он безумно мелодичен и необычен. И чтобы он начал отвечать на вопросы, его, как и самого Протея, нужно крепко схватить и держать, пока тот, истратив все силы, не заговорит.
Итак, первая часть романа пройдена.
Дальше меня ждет знакомство с самим Улиссом...
«Moving through the air high spars of a threemaster, her sails brailed up on the crosstrees, homing, upstream, silently moving, a silent ship.»
05.07.2025.

Третий день моих путешествий по бескрайнему морю текста Улисса снова состоит из двух глав: «Калипсо» и «Лотофаги».
В четвертом эпизоде мы знакомимся с Одиссеем мира Джойса — Леопольдом Блумом.
После глав «Телемахиды», оканчивающихся изменчивым ходом мысли Стивена Дедала, Художника и дельца Искусства, мы окунаемся в практичную обыденность Блума. Леопольд — обыватель, и это четко показано Джойсом.
Сами потоки мыслей Стивена и Блума сильно отличаются друг от друга. У первого тот красочен, лаконичен и напоминает спираль, уходящую в вечность; у второго же он характеризуется практичностью, краткостью предложений и характерным содержанием этих мыслей. Мысли Блума не подчиняют себе реальность, но отражают ее.
В четвертой главе, как было сказано, мы знакомимся с Блумом и видим контраст между ним и Стивеном. Жизнь нового Улисса обычна, а глава изобилует бытовыми подробностями.
Но кто же тут — Калипсо? А ею является изображение нимфы над кроватью Блума и его жены.
В пятой главе мы погружаемся в мир лотофагов. Пока Блум трезво ступает по Дублину, весь остальной город уподобляется гомеровским островитянам, употребляющим лотос в поиске забвения. Этот эпизод постоянно показывает читателю этих самых лотофагов, сам текст уподобляется им: многие мысли Блума не имеют конца, они обрываются на середине. Также в этой главе очень важны цветы, они тут играют не менее важную роль, чем сами лотофаги. Тут же мы встречаем третий вариант богоборчества, дополняющий два ранее известных и зеркальных: Маллигана и Стивена. Но его богоборчество сложно назвать этим словом, потому что для такового нужен сам Бог. У Блума же этого Бога вовсе нет.
Про оригинал сегодня сказать практически нечего, так как все было сказано ранее.
Как всегда, ограничиваю свои заметки лишь краткой выжимкой, но стоит добавить, что Улисс продолжает меня поражать. И закончу, по новосложившейся традиции, цитатой:
«He saw his trunk and limbs riprippled over and sustained, buoyed lightly upward, lemonyellow: his navel, bud of flesh: and saw the dark tangled curls of his bush floating, floating hair of the stream around the limp father of thousands, a languid floating flower.»
06.07.2025.

Сегодня мы следуем за Улиссом в царство Аида, описанное в одноименном эпизоде под номером шесть.
Естественно, тема смерти тут стоит на первом плане, ею пропитана каждая страница главы. Аид — это не только кладбище, но весь Дублин. Каждый его житель участвует в гонке, но на финише их ждет лишь сырая земля и мрак.
В этом эпизоде ярче видится контраст Блума и всех остальных людей: он существует в их обществе, но всегда находится отдельно, на некотором расстоянии, что дает нам нужный взгляд со стороны.
И снова проявляется эта приземленность Блума, его обыденность. Смерть для него — просто смерть и ничего более.
Оригинальный текст в этой главе имеет свою особенность, не до конца переданную в переводе. Весь текст эпизода изобилует словами «dead» и «death», что дает тексту дополнительный слой.
В остальном же эта глава походит на предшествующие и развивает то, что было намечено ранее, потому разговор о ней выходит в разы короче предыдущих.
«Once you are dead you are dead.»
07.07.2025.

Новый день, новый эпизод.
И сегодня из мешка Эола в одноименной главе были выпущены свирепые ветры.
Островом Эола тут является редакция, за жизнью которой мы наблюдаем, а самим Эолом является никто иной как редактор.
Этот эпизод насыщен различными ветрами, сам он очень фрагментарен и разрознен, словно разные ветры тянут тебя в произвольные стороны.
Подобной раздробленности помогают многочисленные заголовки, броские и, зачастую, пустые, которые постоянно прерывают процесс чтения и без того беспокойной главы.
Эпизод, со всеми перипетиями, повторяет соответствующий фрагмент из Одиссеи, вплетая сюда нужные Джойсу мотивы и темы.
Немаловажной частью «Эола» является «Притча о сливах», рассказанная Стивеном Дедалом. Она напоминает мне притчу о привратнике Кафки, тоже вписанную в текст. Саму притчу можно трактовать, естественно, по-разному. Это небольшое произведение, созданное Дедалом, можно сказать, экспромтом, помогает куда глубже осознать текст Джойса.
Сравнение с оригиналом в этот раз мало чем отличается от предыдущих, тут даже нет бесконечных «dead» и «death», потерянных в переводе.
Естественно, текст оригинала мелодичнее и лучше построен, но это можно сказать не только о переводе любой главы, но и о практически любом переводе вообще.
Этот эпизод считается самым нелюбимым среди читателей Улисса; в нем начинается развитие формы и ее доминация над содержанием. Но сама разрозненная структура лишь еще больше заинтересовала меня.
«...if the God Almighty's truth was known.»
08.07.2025.

«Лестригоны»... В Одиссее герой, к своему счастью, не попал на их ужин, но сие пиршество нам позволяет узреть Джеймс Джойс в восьмом эпизоде «Улисса».
В этой главе главенствует голод. Все вокруг Блума испытывают его или уже набивают желудки, даже сам Леопольд.
Этот эпизод показывает читателю до конца сформировавшийся поток сознания во всей его труднодостижимой красе. В «Лестригонах» смешиваются потоки мыслей, слов, действий, образов и проч. В эпизоде переплетаются основные мысли, мысли сиюминутные, подсознательное и действия извне. Тут мы видим путешествие не только в пространстве, но и во времени.
Еще больше мы познаем нашего дублинского Улисса, погружаемся в океан ружей, которые оставляет Джойс.
Никуда не уходит и телесность, столь свойственная Блуму; она искусно вплетается в его глубокие размышления.
Язык Блума полон аллитераций, рифм и, можно сказать, неологизмов, которые (по подсказке одного небезызвестного человека) можно назвать джойсологизмами.
Следственно, оригинал здесь богаче любого перевода, но Хоружий отлично передает даже если не точный текст, то принцип его построения, стараясь сохранить как можно больше от оригинала.
И он действительно справляется. Видно, насколько скрупулезную работу провели над этим текстом.
По традиции, заканчиваю этот скупой клочок записанных мыслей цитатой из оригинала:
«His hand looking for the where did I put found in his hip pocket soap lotion have to call tepid paper stuck. Ah, soap there! Yes. Gate.
Safe!»
09.07.2025.

«If Socrates leave his house today, if Judas go forth tonight. Why? That lies in space which I in time must come to, ineluctably.»
«Сцилла и Харибда» — девятый эпизод скитаний Улисса, переродившегося в Джойсе.
Имена в этом эпизоде не соответствуют каким либо лицам, но являются скорее олицетворением идей, между которыми мы надеемся проплыть с меньшими потерями.
Тут мы снова встречаем Стивена Дедала, который «сражается» с людьми «культурного круга», которые открыто не принимают его в этот самый круг.
Тут Стивен наконец рассказывает свою версию понимания Шекспира и его искусства. Шекспир, по его мнению, это не Гамлет, но призрак отца Гамлета, а сыном является умерший в одиннадцатилетнем возрасте Гамнет, сын Уильяма. Судьба призрака отражает судьбу автора: так, например, Стивен говорит об изменах жены Шекспиру. Дедал понимает гений Уильяма по-своему: в грандиозном богатстве языка, мудрой глубине человекознания и непревзойденном даре творца людей. Но сам Стивен, как признается, не верит в свою теорию.
Она является скорее притчей (напоминающей нам «Притчу о сливах»), повествующую о жребии Художника.
Никуда эта глава и без некоторых основных тем романа, всплывающих в каждом эпизоде. Это тема отца и сына, а также тема измены (будь то политические отношения или любовные).
Сам текст переполнен отсылками, цитатами и контаминациями из Шекспира и трудов, связанных с ним. Также не раз упоминаются и другие деятели искусства, такие как, например, Данте.
Перевод передает идею оригинала, у него получается приблизить читателя к исходнику, но оригинал, как всегда, стоит выше. Неудивительно, что эпизод, посвященный Шекспиру, куда лучше читать на английском (самый интересный эпизод еще впереди), но мастерский перевод остается на высочайшем уровне.
Закончить хотелось бы важнейшей цитатой в честь этой поэтичной главы, максимально тесно переплетающей не только жизни Блума и Стивена, но Гомера, Шекспира и многих других.
«Every life is many days, day after day. We walk through ourselves, meeting robbers, ghosts, giants, old men, young men, wives, widows, brothers-in-love, but always meeting ourselves.»
10.07.2025.

«Блуждающие скалы», известные нам как Симплегады, — это то, чего избежал в своем путешествии Одиссей, но не избежим мы, отправляясь в путешествие по «Улиссу».
Что же в десятом эпизоде — эти самые блуждающие скалы? Конечно, это жители Дублина, к которым мы еще вернемся ниже. Также ими можно считать первый и последний мини-эпизоды, наиболее цельные, в каком-то смысле, объединяющие, а также идейно противопоставленные.
В этой главе Джойс тщательно воссоздает Дублин (он писал эпизод с картой перед глазами и рассчитывал поминутно, где будут находиться дублинцы).
Действие здесь происходит не во времени, но в пространстве. Написана глава мозаично, все дублинцы в ней постоянно действуют, но действуют единовременно, синхронно. К мозаичности добавляются нередкие, всплывающие из ниоткуда, моменты, раскрывающиеся в будущих мини-эпизодах или отражающие прошлые.
Но пора вернуться к главной вещи в главе. Ранее мы следили, как причудливо совпадают жизни Стивена и Блума, как описываемый Дедалом день Шекспира, за исключением антонимичных деталей, повторяет день Леопольда, но сегодня эти совпадения разрослись до размеров Дублина.
Текст полон «ловушек», выглядящих как одинаковые имена и названия (или же разные названия и имена одного и того же). Что же говорят нам все эти «ловушки»?
Они повествуют нам о том, что в этой обстановке, в Дублине 16 июня 1904 года, все люди живут практически одинаковые жизни, становятся неотличимыми друг от друга шестеренками огромного механизма города.
И скомканная листовка, брошенная Блумом в реку, постоянно всплывающая время от времени в тексте главы, — на самом деле не та же самая листовка (за время, прошедшее между эпизодами, она никак не могла оказаться там, где мы видим ее в десятой главе), но листовка, скомканная кем-то другим, брошенная в реку не Блумом (или другим Блумом, дантистом), влекомая вечным потоком неутихающей реки.
А теперь, разгладив макинтош и перебежав дорогу вице-королю, мы устремляемся на долгожданную встречу с сиренами, совсем позабыв закупорить уши или привязать себя к мачте.
«A skiff, a crumpled throwaway, Elijah is coming, rode lightly down the Liffey, under Loopine bridge, shooting the rapids where water chafed around the bridgepiers, sailing eastward past hulls and anchorchains, between the Customhouse old dock and George's quay.»
11.07.2025.

«Yes, bronze from anear, by gold from afar, heard steel from anear, hoofs ring from afar, and heard steelhoofs ringhoof ringsteel.»
«Сирены» — эпизод очень важный и значимый. Именно с этой главы форма становится главным содержанием эпизодов.
Одиннадцатая глава — это критический момент. Встреча жены Блума с Бойланом назначена на четыре часа (время действия эпизода).
Сирены, что логично следует из названия, максимально мелодичны, содержат в себе внутренние рифмы, аллитерации, ассонансы и много других приемов, используемых Джойсом. Также автор использует музыкальные приемы, делая из текста настоящую музыкальную композицию. Глава пропитана музыкой, потому ее следует читать вслух.
Сирены тут — девушки-барменши, а островом их является бар. Но большую часть времени в главе поют мужчины, известные нам по прошлым эпизодам. И музыка эта приносит Блуму утешение, в отличие от пения сирен в Одиссее, ведущего к верной гибели.
Также в эпизоде раскрывается одиночество Блума, особо подчеркивающееся многочисленными образами.
Чтение оригинала, в случае с данной главой, необходимо хотя бы для того, чтобы увидеть всю музыкальность эпизода в первозданном виде, который невозможно передать на другом языке, как бы не старался переводчик.
«Сирены» — образец музыки в прозе, удивительное явление. Своим пением она заманивает читателя в свои глубины, где нас ждут неповоротливые гиганты, ранить которых может только Никто.
«Pat is a waiter who waits while you wait. Hee hee hee hee. He waits while you wait. Hee hee. A waiter is he. Hee hee hee hee. He waits while you wait. While you wait if you wait he will wait while you wait. Hee hee hee hee. Hoh. Wait while you wait.»
12.07.2025.

«Love loves to love love. Nurse loves the new chemist. Constable 14A loves Mary Kelly. Gerty MacDowell loves the boy that has the bicycle. M. B. loves a fair gentleman. Li Chi Han lovey up kissy Cha Pu Chow. Jumbo, the elephant, loves Alice, the elephant. Old Mr Verschoyle with the ear trumpet loves old Mrs Verschoyle with the turnedin eye. The man in the brown macintosh loves a lady who is dead. His Majesty the King loves Her Majesty the Queen. Mrs Norman W. Tupper loves officer Taylor. You love a certain person. And this person loves that other person because everybody loves somebody but God loves everybody.»
«Циклопы» — это, бесспорно, самый раблезианский эпизод Улисса.
В нем мы становимся свидетелями разговоров циклопов (патриотов-националистов) в одном из бесчисленных кабачков Дублина. Среди них есть и небезызвестный Полифем — Гражданин, который еще успеет запустить в здешнего Одиссея своеобразным куском скалы.
«From his girdle hung a row of seastones which dangled at every movement of his portentous frame and on these were graven with rude yet striking art the tribal images of many Irish heroes and heroines of antiquity, Cuchulin, Conn of hundred battles, Niall of nine hostages, Brian of Kincora, the Ardri Malachi, Art MacMurragh, Shane O'Neill, Father John Murphy, Owen Roe, Patrick Sarsfield, Red Hugh O'Donnell, Red Jim MacDermott, Soggarth Eoghan O'Growney, Michael Dwyer, Francy Higgins, Henry Joy M'Cracken, Goliath, Horace Wheatley, Thomas Conneff, Peg Woffington, the Village Blacksmith, Captain Moonlight, Captain Boycott, Dante Alighieri, Christopher Columbus, S. Fursa, S. Brendan, Marshal Mac-Mahon, Charlemagne, Theobald Wolfe Tone, the Mother of the Maccabees, the Last of the Mohicans, the Rose of Castille, the Man for Galway, The Man that Broke the Bank at Monte Carlo, The Man in the Gap, The Woman Who Didn't, Benjamin Franklin, Napoleon Bonaparte, John L. Sullivan, Cleopatra, Savourneen Deelish, Julius Caesar, Paracelsus, sir Thomas Lipton, William Tell, Michelangelo, Hayes, Muhammad, the Bride of Lammermoor, Peter the Hermit, Peter the Packer, Dark Rosaleen, Patrick W. Shakespeare, Brian Confucius, Murtagh Gutenberg, Patricio Velasquez, Captain Nemo, Tristan and Isolde, the first Prince of Wales, Thomas Cook and Son, the Bold Soldier Boy, Arrah na Pogue, Dick Turpin, Ludwig Beethoven, the Colleen Bawn, Waddler Healy, Angus the Culdee, Dolly Mount, Sidney Parade, Ben Howth, Valentine Greatrakes, Adam and Eve, Arthur Wellesley, Boss Croker, Herodotus, Jack the Giantkiller, Gautama Buddha, Lady Godiva, The Lily of Killarney, Balor of the Evil Eye, the Queen of Sheba, Acky Nagle, Joe Nagle, Alessandro Volta, Jeremiah O'Donovan Rossa, Don Philip O'Sullivan Beare.»
Встречает нас в этом эпизоде интереснейшее первое предложение, сразу же дающее понять — перед нами ненадежный рассказчик. В этом же предложении мы видим, как ему «чуть не выкалывают глаз», что начинает череду упоминаний именно одного глаза, которая продлится до самого конца этой гаргантюанско-пантагрюэлистически-большой главы. Здесь же мы встречаем особую речь рассказчика — сниженный тон, который абсолютно невозможно точно передать в переводе, что, впрочем, не помешает чтению эпизода на русском.
Эта глава неоднородна. Та самая низкая речь постоянно сменяется вставками более высокого тона, являющимися бесподобными пародиями и стилизациями (эпос, хроника, легенда, юридический документ, газетный стиль и проч.).
Эпизод, как уже было сказано выше, невероятно раблезианский. В нем господствуют гигантизм и гипербола, а также, известные со времен Гомера, гиперперечни.
Джойс мастерски показывает нам напряженность Блума, ведь он знает, что Бойлан уже у него дома... Леопольд ведет себя нетипично для самого себя; мы видим, в каком состоянии он находится, чувствуем это.
Сама по себе глава названа в честь одноглазых существ не только из-за их схожести с «мутной компашкой», выпивающей и разговаривающей на разные темы; не из-за их нелюбви к Блуму и концовки эпизода, но и из-за яркой субъективности главы. «Циклопы» — черно-белые. Ирландские патриоты не имеют своего мнения, они говорят и мыслят штампами, верят в эти штампы, и другую точку зрения принимать не намерены. Именно поэтому их раздражает Блум, он вечно стремится взглянуть на вещи и ситуации с разных сторон.
И в чем же основная мысль эпизода? Высмеивание через стилизованные отрывки? Нет. Хоть Джойс и прячется за спинами Рабле и Свифта, но он все же остается собой. И главной, пародией среди пародий, является пародия на патриотизм в речах циклопов. На бездумное и неповоротливое, озлобленное и штампованное...
А мы отправляемся за Блумом — в дальнейшие блумждания заблумшей души по Дублину.
«When, lo, there came about them all a great brightness and they beheld the chariot wherein He stood ascend to heaven. And they beheld Him in the chariot, clothed upon in the glory of the brightness, having raiment as of the sun, fair as the moon and terrible that for awe they durst not look upon Him. And there came a voice out of heaven, calling: Elijah! Elijah! And He answered with a main cry: Abba! Adonai! And they beheld Him even Him, ben Bloom Elijah, amid clouds of angels ascend to the glory of the brightness at an angle of fortyfive degrees over Donohoe’s in Little Green street like a shot off a shovel.»
13.07.2025.

«I. AM. A.»
«Навсикая» — тринадцатый эпизод «Улисса», простой, но сложный; высокий, но низкий.
Сама сцена отсылает нас к похожей, описанной в «Портрете художника в юности», а также к реальному событию, произошедшему с Джойсом. Тут мы видим Герти Макдауэлл, Навсикаю, которая по-джойсовски спасает джойсовского Одиссея.
Глава содержит два потока сознания: Герти и Блума, которые противопоставлены друг другу, но наиболее интересным для нас является сознание девушки. Стиль главы, мысли Герти — это набор штампов и клише из книг и модных журналов. Джойс рассматривает в этом эпизоде пошлость с двух ее сторон: высокой — дурного стиля, и низкой — плотского желания.
«But who was Gerty?»
Кто она на самом деле? Под всеми искусственно возвышенными фразами и клише мы видим иногда мелькающую «настоящую» Герти. Это девушка, живущая трудную жизнь, пережившая многие испытания. Да, Герти это красивейшая картинка, но стоит ей начать двигаться своей хромой походкой, все обаяние сходит на нет. Наружу выходит печаль ее образа.
Теперь немного о Блуме. Леопольд в эпизоде находится в том самом месте, где наблюдал за Протеем Стивен Дедал. Блум замирает, как и его часы, он пишет на том месте, где восседала Герти: «Я...», но не дописывает. Потому ли, что не хватает места?
Но теперь мы подошли к слону в комнате. Форма этой главы обогнала свое время. Она стала понятна лишь в эпоху постмодернизма. Да, «Навсикая» — это первый (или один из первых) образец постмодернистской литературы. Он опирается на предшествующие тексты (которые высмеивает), переосмысляет их, переворачивает. Это «высокая» литература, построенная на «низкой». Джойс нарушает прием «показывай, а не рассказывай», но как раз тем, что рассказывает, он показывает нам истинную картину эпизода.
Посеяв в нас неопределенность, которой пропитана надпись, оставленная Блумом, Джеймс Джойс ведет нас дальше, к одной из самых сложных глав Улисса, мясорубке для переводчиков, к четырнадцатой главе, к солнцу, к быкам...
«A bat flew. Here. There. Here. Far in the grey a bell chimed. Mr Bloom with open mouth, his left boot sanded sideways, leaned, breathed. Just for a few
Cuckoo
Cuckoo
Cuckoo.
The clock on the mantelpiece in the priest’s house cooed where Canon O’Hanlon and Father Conroy and the reverend John Hughes S. J. were taking tea and sodabread and butter and fried mutton chops with catsup and talking about
Cuckoo
Cuckoo
Cuckoo.
Because it was a little canarybird that came out of its little house to tell the time that Gerty MacDowell noticed the time she was there because she was as quick as anything about a thing like that, was Gerty MacDowell, and she noticed at once that that foreign gentleman that was sitting on the rocks looking was
Cuckoo
Cuckoo
Cuckoo.»
14.07.2025.

«Deshil Holles Eamus. Deshil Holles Eamus. Deshil Holles Eamus.
Send us bright one, light one, Horhorn, quickening and wombfruit. Send us bright one, light one, Horhorn, quickening and wombfruit. Send us bright one, light one, Horhorn, quickening and wombfruit.
Hoopsa boyaboy hoopsa! Hoopsa boyaboy hoopsa! Hoopsa boyaboy hoopsa!»
«Быки Солнца» — самый сложный эпизод «Улисса», который невозможно перевести в исходном виде.
Эта глава представляет собой зачатие, развитие и рождение языка, которое действительно можно разделить на все этапы развития плода, на девять месяцев.
Эпизод содержит в себе 32 стилизации, каждая из которых виртуозно выполнена и представляет собой отдельный экспонат.
Глава практически не содержит событий (как и многие, но в этот раз их почти нет), но содержит множество рассуждений, раскрывающихся в общении персонажей. Главной темой является рождение как сам акт, на нем построен весь эпизод.
Происходит первая встреча Блума и Стивена. Они находятся рядом, но не взаимодействуют.
Снова проявляет себя цикличность. В этот раз она проявляется в языке. Изначально, язык — это нечто общее, характерное скорее времени, а не конкретному автору. Затем, с развитием языка, мы встречаем конкретных людей, а приходим мы к солянке из множества слэнгов, утягивающему нас из структуры в непостижимый хаос.
Как уже было написано выше, перевести эту главу невозможно, так как она показывает нам английский язык, но Хоружий (как и некоторые иностранные переводчики) находит, на мой взгляд, лучший выход из сложившейся ситуации: он сопоставляет английский язык русскому и показывает нам рождение нашего языка. Но при этом он сохраняет некоторые стилистические особенности, которые может сохранить.
Но Гелиос покидает нас, сумерки сгущаются, тьма надвигается, а впереди маячит самая длинная глава «Улисса». Впереди мы видим мрак.
«Come on you winefizzling, ginsizzling, booseguzzling existences! Come on, you dog-gone, bullnecked, beetlebrowed, hogjowled, peanutbrained, weaseleyed fourflushers, false alarms and excess baggage! Come on, you triple extract of infamy! Alexander J Christ Dowie, that’s my name, that’s yanked to glory most half this planet from Frisco beach to Vladivostok. The Deity aint no nickel dime bumshow. I put it to you that He’s on the square and a corking fine business proposition. He’s the grandest thing yet and don’t you forget it. Shout salvation in King Jesus. You’ll need to rise precious early, you sinner there, if you want to diddle the Almighty God. Pflaaaap! Not half. He’s got a coughmixture with a punch in it for you, my friend, in his back pocket. Just you try it on.»
15.07.2025.

«In the beginning was the word, in the end the world without end. Blessed be the eight beatitudes.»
«Цирцея» — кульминация «Улисса», самый длинный и ирреальный эпизод.
В нем наконец происходит встреча Блума и Стивена, к которой Джойс нас так долго готовил. Цирцея, превращающая людей в свиней, тут — хозяйка борделя, в котором Леопольд находит Дедала.
Глава театральна, это пьеса, состоящая из множества маленьких пьесок. Сама театральность нарочито подчеркнута и чувствуется всюду. Эпизод полон экспрессионизма и символизма.
Пятнадцатый эпизод — это фантасмагория по мотивам самой книги, он включает в себя все, что было в «Улиссе» до него. В нем заново проходят все образы и темы, упомянутые ранее. В главе полностью (начиная с поверхности, углубляясь) раскрываются внутренние миры Блума и Дедала. В «Цирцее» раскрывается подсознание самого романа, вырастая и множась, выходя за пределы главы.
Она противопоставлена «Быкам Солнца». В предыдущем эпизоде мы на знаменитой развилке Энея поворачиваем направо, в мир света и солнца, здесь же мы ступаем на sinister way. Не Просто так тут именно «sinister», ведь это не только «зловещий», но и «левый». И ведет этот путь нас прямиком в ад, в котором главенствует тьма.
Но вот мы прошли квинтэссенцию всех предшествующих глав, Стивен получил удар, поваливший его на землю, а Блум остался с ним, наблюдая удивительную фантасмагорию, принявшую образ его сына, умершего одиннадцать лет назад, прожив всего одиннадцать дней. А в будущем ждет нас верный раб, не способный на предательство.
«(Silent, thoughtful, alert he stands on guard, his fingers at his lips in the attitude of secret master. Against the dark wall a figure appears slowly, a fairy boy of eleven, a changeling, kidnapped, dressed in an Eton suit with glass shoes and a little bronze helmet, holding a book in his hand. He reads from right to left inaudibly, smiling, kissing the page.)
BLOOM
(Wonderstruck, calls inaudibly.) Rudy!
RUDY
(Gazes, unseeing, into Bloom’s eyes and goes on reading, kissing, smiling. He has a delicate mauve face. On his suit he has diamond and ruby buttons. In his free left hand he holds a slim ivory cane with a violet bowknot. A white lambkin peeps out of his waistcoat pocket.)»
17.07.2025.

«Preparatory to anything else Mr Bloom brushed off the greater bulk of the shavings and handed Stephen the hat and ashplant and bucked him up generally in orthodox Samaritan fashion which he very badly needed.»
«Евмей» — эпизод темный, неуклюжий, непоследовательный, расплывчатый, начинающий третью часть: «Возвращение».
Евмей тут — хозяин заведения, в котором беседуют Блум и Дедал, но к нему вернемся чуть позже.
Герои утомлены, вымотаны, и их состоянию соответствует текст — это антипроза, или же проза, умышленно наделенная дефектами. Текст спотыкается, путается, обрывается, повторяется; он изобилует шаблонными оборотами, штампами, выспренными выражениями и проч.
Этот эпизод пропитан неопределенностью, неуверенностью и сомнениями. Хозяин заведения — Козья Шкура, историческое лицо (или это все же не он?). Моряк, который рассказывает о своих приключениях (правдивы ли они?). Сама глава, кем она написана? Мы видим присутствие  рассказчика, но не видим его самого.
Евмей размышляет об узнавании и удостоверении личности. Чем я — это я, а не кто-то другой? Но Джойс не дает ответа, «ибо "Улисс" не учебник».
И раз уж этот эпизод начинает третью часть романа, Ностос, в нем присутствует и очень близкая автору тема возвращения. Стивен и Леопольд тут противопоставлены друг другу, противопоставлено возвращение и отказ от него. Блум возвращается, ведя с собой Дедала, который отказывается вернуться туда, откуда ушел, он выбирает путь Искусства.
Но вот с палубы нашего судна уже видно где-то на горизонте родной остров. Перед глазами проносятся прожитые приключения, смутные воспоминания. Волны несут нас домой.
«The driver never said a word, good, bad or indifferent, but merely watched the two figures, as he sat on his lowbacked car, both black, one full, one lean, walk towards the railway bridge, to be married by Father Maher. As they walked they at times stopped and walked again continuing their tete-a-tete (which, of course, he was utterly out of) about sirens, enemies of man’s reason, mingled with a number of other topics of the same category, usurpers, historical cases of the kind while the man in the sweeper car or you might as well call it in the sleeper car who in any case couldn’t possibly hear because they were too far simply sat in his seat near the end of lower Gardiner street and looked after their lowbacked car.»
18.07.2025.

«Of what did the duumvirate deliberate during their itinerary?
Music, literature, Ireland, Dublin, Paris, friendship, woman, prostitution, diet, the influence of gaslight or the light of arc and glowlamps on the growth of adjoining paraheliotropic trees, exposed corporation emergency dustbuckets, the Roman catholic church, ecclesiastical celibacy, the Irish nation, jesuit education, careers, the study of medicine, the past day, the maleficent influence of the presabbath, Stephen’s collapse.»
Итак, «Итака» — любимый эпизод Джеймса Джойса.
Два часа ночи, наши Улисс и Телемак возвращаются в отчий дом, где беседуют (или не беседуют), а затем расстаются, как над морем ветры Эола. Каков же итог сей знаменательной встречи? Об этом позже.
Глава подводит итог прошедшего в блумжданиях по Дублину дня. И мы понимаем: ничего, в сущности, не произошло. Такой же день был вчера, такой же будет завтра. Даже измену Молли Блум «обезвреживает», делая ее «одной из», а не чем-то исключительным.
Эпизод написан в стиле «вопрос-ответ», казалось бы, четком и располагающем к точности и однозначности. Но так ли это? Вопрошающий вечно спрашивает не то, что нужно, а отвечающий увиливает от ответа. В итоге «Итака» не дает ответов, но оставляет все вопросы неотвеченными, подсыпая читателю новых. Глава не говорит нам однозначно, чем закончилась встреча «отца» и «сына». Не говорит вообще ничего, говоря так много. Она оставляет нас, достигнувших наконец цели, здесь, на одиноком острове в безбрежном море вопросов. В крошечной точке на карте Улисса.
Мы вернулись, посетили один из самых интеллектуально насыщенных эпизодов (вместе с «Быками Солнца» и «Сциллой и Харибдой»), и что теперь?
Послесловие, нареченное именем нарицательным вернейшей из жен, изменившей своему Одиссею.
«Womb? Weary?
He rests. He has travelled.

With?
Sinbad the Sailor and Tinbad the Tailor and Jinbad the Jailer and Whinbad the Whaler and Ninbad the Nailer and Finbad the Failer and Binbad the Bailer and Pinbad the Pailer and Minbad the Mailer and Hinbad the Hailer and Rinbad the Railer and Dinbad the Kailer and Vinbad the Quailer and Linbad the Yailer and Xinbad the Phthailer.

When?
Going to dark bed there was a square round Sinbad the Sailor roc’s auk’s egg in the night of the bed of all the auks of the rocs of Darkinbad the Brightdayler.

Where?
•»
19.07.2025.

«Yes because he never did a thing like that before as ask to get his breakfast in bed with a couple of eggs since the City Arms hotel when he used to be pretending to be laid up with a sick voice doing his highness to make himself interesting for that old faggot Mrs Riordan that he thought he had a great leg of and she never left us a farthing all for masses for herself and her soul greatest miser ever was actually afraid to lay out 4d for her methylated spirit telling me all her ailments she had too much old chat in her about politics and earthquakes and the end of the world...»
«Пенелопа» — финальный эпизод Улисса, его эпилог.
Джеймс Джойс полагал, что раскрыл в нем истинную натуру женщины. Когда же сами женщины говорили ему об обратном, он лишь хитро и снисходительно посмеивался.
Глава содержит в себе внутренний монолог Молли, местной Пенелопы.
Во времени она расположена после того, как Блум засыпает, но Джойс обозначал ее время знаком бесконечности, что перекликается с ее стилем.
Пенелопа состоит из восьми «предложений», делением которых происходит с помощью абзацев. Невооруженным взглядом мы видим, что в тексте отсутствуют знаки препинания, в том числе апострофы. Речь тут текущая, слитная, льющаяся. Поток сознания Молли бесконечен, он, по словам автора, не имеет начала или конца, но при этом эпизод зачинается и заканчивается твердым «да». Но значит ли отсутствие знаков препинания, что текст не имеет структуры? Конечно нет! Структура «Пенелопы» напоминает ленту Мебиуса, она уходит от одного к другому через третье, а затем возвращается тем же путем.
При этом всем, этот монолог отражает все пережитое Блумом в этот долгий июньский день. Леопольд и Молли буквально меняются местами. Мысли ее раскачиваются, напоминая маятник, в них более всего всплывают имена Блума и Бойлана. Думы ее метаются от ненависти до любви к этим мужчинам, напоминая скачки, которые так занимают мысли дублинцев (и наши тоже). И кто же победит? Очевидный претендент или темная лошадка? Плоть или Слово? Ответ очевиден. Двадцать к одному, конь пересекает финишную черту. Победа. Цветы невесомым дождем опадают с небес на землю.
Так кончается «Улисс». Кончается длинное и опасное путешествие, из которого мы вернулись измененными, но живыми.
«...and I thought well as well him as another and then I asked him with my eyes to ask again yes and then he asked me would I yes to say yes my mountain flower and first I put my arms around him yes and drew him down to me so he could feel my breasts all perfume yes and his heart was going like mad and yes I said yes I will Yes.»
20.07.2025.

«Ineluctable modality of the visible.»

«Улисс» Джеймса Джойса, книга, на начало которой пришелся трудный момент моей жизни, но вот я стою на берегу Итаки и гляжу на бескрайнее винноцветное море, поправляя рукав траурного одеяния.

«Готовился» я к роману не с неукротимым упорством и постоянством, а, как говорится, периодичностью, равной степени желания. Период этот занял у меня около трех-четырех циклов зима-лето и увенчал себя, словно вишенкой на торте, романом в вишневой обложке.

И мысли мои о нем путанны и изменчивы, напоминая собою небезызвестного Протея, уходят они во все стороны света, разрастаются не деревом, но грибницей, мицелием. Буквально захватывают мой мозг, не давая ему размышлять о чем-либо ином. Лишь об иных интерпретациях романа могу я мыслить, следовательно существовать. Существовать в одном дне 16 июня 1904 года, тонуть в приливе двух языков, русского и английского, и не надеяться выплыть.

Порой я сидел за чтением по семь-восемь часов, не имея возможности оторваться, прерваться на еду и прочие нужды нижней ступени пирамиды Маслоу. Я жарил себе на завтрак почки этого романа, запивая их чаем, дабы умалить жажду познания, овладевшую мной, как только я открыл эту книгу.

Зачастую все, что находилось вне романа, исчезало, забывалось под действием лотоса. Я читал, читал, читал и. Текст все больше поглощал меня. Я начинал всматриваться в его темноту, предвкушая, что потом она. Бродил с Блумом по улицам Дублина, восхищаясь архитектурой текста.

До смерти не хотел прерывать смертельно увлекательное чтение романа, убивающего мое знание о литературе и разделяющее мою жизнь на обычную и заулиссную. Спустившись в этот Аид, где покоятся убитые Джойсом стили, с упоением глядел на них.

САМАЯ СЛОЖНАЯ КНИГА.
Так принято именовать этот роман, но так ли уж он страшен, как о нем говорят? Безусловно, это непростая книга, но не стоит ее бояться.
ВЕРШИНА МОДЕРНИЗМА.
И такое нередко употребляется по отношению к роману. Спорить с данным тезисом я не буду, но также стоит заметить проявления постмодернизма, которые в книге тоже встречаются.

Сплошной поток сознания. Кажется, так принято клеймить роман. Но ведь книга не только о нем. Перелистывая страницу за страницей, понимаешь, что текст Джойса содержит куда больше, чем знаменитый поток сознания. Как минимум, он тут не один. Нам представлена целая сеть ручейков. И каждый из них не похож на предыдущий.

Я читал роман на двух языках, лавируя между этими Сциллой и Харибдой, чтобы не попасть в ловушку ни к одной. И, судя по тому, что я пишу эти строки, у меня получилось пройти меж ними с минимальными потерями. Оставив их позади, я направился дальше, в открытый океан поздних глав, который вскоре должен был предстать моему синдбадомореходскому взору.

«— But I suspect, Stephen interrupted, that Ireland must be important because it belongs to me.»

Поиски отца и поиски сына.
Цикличность, овладевшая временем.
Ирландия, ее сопоставление с Израилем.
Богоборчество со всех сторон понимания этого слова.
Все эти и многие другие мысли напоминали мне мечущихся по городу-лабиринту жителей, таких непохожих, но одновременно абсолютно одинаковых, нанизанных, как бисер, на одну нить, которую плетут — и однажды рассекут — беспощадные мойры.

Вслушивался в великолепные, велеречиво-вольные переливы словес сего сияющего светом семи светил славного текста, наслаждаясь каждым ударом по клавишам и струнам инструмента под названием Язык, заикающегося с той же медоточивой мелодичностью, с которой струится прямая речь.

Со страхом глядел на одноглазых великанов, оказавшихся добродушными потомками Пантагрюэля и внучатыми племянниками дядушки Свифта. Похваставшись мне своим прапрапрапрапрадедом по имени Гаргантюа и насытив мой мозг перечнем кораблей с яствами, к коим относились: всевозможная еда в твердом виде, всевозможная еда в жидком виде, всевозможная еда в состоянии переходом между жидким и твердым, кушанье к завтраку, кушанье к обеду, кушанье к полднику, кушанье к ужину, всевозможные десерты, своей сладостью оспаривающие первенство Афродиты, а также многочисленные и неисчислимые напитки, содержащие огненную воду в различном процентном соотношении; поглощенными ими до моего вторжения в их уединенную обитель, циклопы отпустили меня в дальнейшее плавание по бурным водам романа.

Книга показывала мне плотское и возвышенное, нередко смешивая это воедино. Она нарушал все возможные нормы и правила, что, впрочем, мне нравилось, так как выражало близкую мне позицию свободы Искусства, сосредоточенного на сочетании великолепного салюта Блума и литер, глаголящих: «Я. ЕСТЬ».

С сим трудом многословным проживал языка зачатие, развитие и рождение на свет белый. И сам перерождался, словно птица диковинная, фениксом названная. И чувствовалось, будто сам с Блумом был, небезызвестные напитки пил, ни капли не упустив.

(Чего только не пришлось мне испытать во время чтения романа. Какие только мысли не проносились в моей голове во время чтения.)
МЫСЛИ
(Проносятся.) Фрфрфр. (Скользят.) Скхскхскх. (Взлетают.) Пхпхпхпхп.
(Все эмоции и мысли пересчитать невозможно, так как количество их стремится к пресловутой бесконечности)

Я эту полюбил книгу с первых страниц (рыбак рыбака). Для меня не стало открытием, что тексты я люблю подобные, что этот роман для меня пирровой не станет победой. С самого ясно начала было, что похоже чтение не будет на сизифов труд или танталовы муки. Но, словно дамоклов меч, книга надо мной висела, ожидая того момента, когда я наконец возьмусь за нее.

Каков итог?
Книга, как и ожидалось, оказалась не такой пугающей, какой ее рисуют. Совсем не пугающей.
И какая же она?
Шуткосерьезная. Пожалуй, это самое точное описание, которое можно к ней применить.
А как же перевод?
Перевести роман неимоверно трудно, но С. Хоружий полностью справился с этим с первого раза, подарив читателям русскую версию книги Дж. Джойса.
Что можешь сказать о романе?

Великолепно глубоко многослойно непостижимо и безответно Ах кажется хочется так много сказать о романе но в то же время совсем не хочется говорить о нем ведь текст сам говорит за себя вопит я бы сказал О и все что могу сказать да ему я это да безоговорочное да твердое да и не подлежащее сомнению Да Улисс.

«Martin Cunningham (in bed), Jack Power (in bed), Simon Dedalus (in bed), Ned Lambert (in bed), Tom Kernan (in bed), Joe Hynes (in bed), John Henry Menton (in bed), Bernard Corrigan (in bed), Patsy Dignam (in bed), Paddy Dignam (in the grave).»
20.07.2025.