Утопленница

Утопленница

Наконец-то выдалось несколько свободных дней от опостылевшей работы, от городской суеты, от бесконечного гула машин и безликих толп. Я рванул в деревню к бабушке, будто узник на волю.

Воздух здесь был какой-то другой, более густой что ли, настоянный на травах и смолистом запахе сосен, окружавших нашу деревушку. Сегодня был особенный день. Точнее, вечер перетекал в ночь Ивана Купала. В воздухе висело что-то неуловимо тревожное и одновременно притягательное. Бабушка весь день хлопотала по хозяйству, а я пролежал в гамаке под солнцем, попивая холодное пиво, наслаждаясь отдыхом от города, от офиса.

После ужина, который состоял из простой, но невероятно вкусной картошки с салом и малосольными огурцами, я решил искупаться перед сном. Вода, как говорили некоторые, в эту ночь была целебная, и смывает всё дурное.

Пока бабушка, повязав на голову цветастый платок, пошла в гости к соседке, бабе Мане, на совместный просмотр очередного душещипательного сериала, я взял с собой только телефон, подсвечивать дорогу, да полотенце.

— Ты, Вадимка, к озеру нашему пойдёшь, никак? — спросила она, уже стоя на пороге.

— Ну да, а что?

— Вода-то студёная нонче, да и ночка Купальская, всяко бывает. Гляди там, осторожней.

— Да я быстро, ба, — отмахнулся я. — Окунусь и назад.

Пройдя тёмным, пахнущим сыростью и лесными цветами лесом, подсвечивая дорогу фонариком от смартфона, который выхватывал из тьмы то кривой ствол берёзы, то лохматую лапу ели, я вышел к берегу озера. Оно лежало передо мной, огромное, тёмное, как кусок ночного неба, вдруг упавший на землю. Лишь узкая дорожка лунного света дрожала на его поверхности.

Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Я прислушался и понял, что не слышу привычных ночных звуков. Ни лягушек тебе, ни сверчков. Только изредка доносился далёкий крик какой-то ночной птицы да шелест камышей у берега. На мелководье белели брюхами несколько мёртвых рыбин, выброшенных волной на песок.

Я разделся, чувствуя, как прохладный ночной воздух обволакивает кожу, и, поморщившись на мгновение, вошёл в прохладную, почти ледяную воду. Тело обожгло, но потом стало приятно. Я лёг на спину, раскинув руки, и стал смотреть в бездонное небо.

Мириады звёзд мерцали над головой, похожие на рассыпанные бриллианты. Мне вспомнилось детство, как я, совсем ещё пацан, с друзьями Петькой и Мишкой, бегал сюда на рассвете и с первыми сумерками, и как мы вот так же, дрожа от холода и восторга, лежали в воде и болтали обо всём на свете. О сокровищах, спрятанных в лесу, о девчонках, которые нам нравились, о том, кем станем, когда вырастем. Правда, друзья разъехались все. Петька в городе осел, заводским стал, а Мишка и вовсе на Север подался, за длинным рублём. Деревня постепенно умирала, дома пустели, зарастали бурьяном, и только старики доживали свой век в тишине и забвении.

Я услышал в стороне всплеск, такой отчётливый, будто кто-то большой плюхнулся в воду. Сердце испуганно ёкнуло. Я перевернулся на живот, оглядываясь.

«Что за чёрт?»

И тут, в лунной дорожке, заметил силуэт. Человеческий. Женский. Незнакомка медленно плыла в мою сторону, и вскоре я разглядел, что это довольно симпатичная девушка. Блондинка. Волосы длинные, мокрые, которые прилипли ко лбу и плечам, блестя в лунном свете, как серебро. Примерно моего возраста, может чуть младше.

Она подплыла совсем близко, и только тут я увидел, что на ней нет купальника. Нет вообще ничего. Её гладкая, белая кожа светилась в полумраке каким-то нездешним, волшебным светом. Капли воды стекали по её плечам, грудям, привлекая взор.

«Ого, — подумалось мне тогда, — вот значит какие здесь деревенские нравы».

Смущение боролось с любопытством и непонятным волнением. В такую чарующую ночь, на пустом озере… это было слишком невероятно, слишком фантастично.

Она представилась Мариной. И как оказалось, моё имя она прекрасно знала. Голос у неё был тихий, мелодичный, как журчание ручья.

— Ты же Вадим, внук бабы Насти, так ведь? — спросила она, чуть склонив голову набок.

Глаза её в полумраке казались огромными и очень светлыми. Она смотрела не мигая, как-то уж совсем долго и пристально.

— Угу, — кивнул я, стараясь не пялиться откровенно на её прелести, хотя это было чертовски трудно. — А ты кто? Местная? Что-то я тебя не припомню.

— Я живу почти напротив вас, у Лукьяновых, — мягко ответила она, и лёгкая улыбка тронула сочные губы.

Я напряг память, но никак не мог вспомнить девушку с таким именем, живущую у Лукьяновых. Самого старика Лукьяна я помнил, жену его покойную тоже, а вот детей или внуков… Впрочем, я давно не был в деревне, так что многое могло измениться. Да и с местными я особо теперь не якшался. Круг знакомых сузился до бабушки, да пары её соседок старушек. Но определённо, эту Марину я никогда не встречал, иначе бы просто не забыл такую красотку. Вдобавок, если бы она проживала напротив, я бы точно её встретил, так как в основном торчал во дворе, бездельничая.

Мы поболтали обо всяком, по-прежнему находясь в воде, которая, к слову, уже не казалась такой холодной. Привык, наверное. Марина рассказала, что так же любит приходить на озеро перед сном, якобы вода здесь особенная, успокаивает и даёт силы. Рассказывала о деревне, о лесе. И да, она действительно хорошо знала мою бабушку, если судить по разговору и различным деталям. Упоминала какие-то случаи, о которых могла знать только местная, или та, кто часто бывает у бабы Насти.

Но чем дольше мы говорили, тем больше я замечал странностей. Вода вокруг неё была заметно холоднее, чем в остальном озере. Когда я случайно оказывался слишком близко, по коже пробегали мурашки от ледяного холода. Она много плавала, говорила, но ни разу не вздохнула тяжело, не перевела дыхание. Будто вообще не дышала.

«Да ну, просто мерещится».

Это мысль немного успокаивала, но лёгкое чувство тревоги всё же не покидало меня. Что-то было в ней странное. То ли взгляд слишком пристальный, то ли улыбка, которая не всегда достигала глаз, как любят писать некоторые писатели.

Потом, как-то так получилось, совершенно незаметно, что мы оказались совсем близко друг к другу. Лунный свет соблазнительно играл на её мокрых волосах, каплях на коже. От неё пахло тиной и какими-то цветами. Я даже сам не заметил, как мы уже целовались.

Её губы были холодными, как озёрная вода ранним утром. Но это было не главное. Во рту у меня внезапно разлился вкус чего-то мёртвого, застоявшегося. Вкус ила и гнилой воды, которая долго не видела солнца. Я поморщился, но она прижалась сильнее, и я решил, что просто нахлебался озёрной воды.

«Неловко как-то получается», — промелькнуло в голове.

Она обхватила меня за шею своими тонкими, но на удивление сильными руками, обвила ногами мой торс, прижимаясь плотно грудями. Её тело вдруг стало тяжёлым, невероятно тяжёлым, будто не стройная девушка обнимает меня, а свинцовый груз тянет в глубину. Пальцы её впились в мои плечи с нечеловеческой силой, как стальные клещи.

И я вдруг осознал, что она тянет меня на дно. Не просто обнимает, а целенаправленно, с силой, тянет вниз, в тёмную, холодную глубину. Её суставы под моими руками выгибались, не так, как у живого человека.

— Да ты с ума сошла! — выкрикнул я, с трудом вырываясь из её стальных объятий, отплёвываясь водой, которая успела попасть в рот.

Паника ледяной волной накрыла меня. Вода заливалась в нос, в горло, лёгкие горели от нехватки воздуха из-за долгого поцелуя.

— Мне показалось, что будет весело, — усмехнулась она.

И в этой усмешке не было ничего весёлого, а скорее уж что-то хищное, жуткое, голодное. Глаза её блеснули в темноте недобрым огнём, и на мгновение мне показалось, что лицо её исказилось, стало злобным и торжествующим.

— Весело! — закричал я, отталкивая её от себя. — Да ты меня чуть не утопила, психичка!

Сердце бешено колотилось, не желая успокаиваться.

— Да ладно тебе. Не обижайся.

Она вновь попыталась приблизиться, поцеловать меня. Руки так и тянулись, как змеи. Но я её оттолкнул, и признаться, довольно грубо. После этого, развернувшись, несколькими сильными, отчаянными гребками достиг берега, буквально вылетая на сушу. Ноги подкашивались, дышал я тяжело, как загнанный зверь. Обернулся, ожидая увидеть её, может быть, услышать извинения или объяснения. Но Марины нигде не было.

— Эй, ты где? — крикнул я, всматриваясь в тёмную гладь озера.

В ответ — тишина. Только плеск воды о берег да шелест камышей. Луна по-прежнему равнодушно освещала озеро, но девушка отсутствовала. Словно её и не было. Растворилась, исчезла в ночной мгле.

— Занятся нечем, да?

Ответа не последовало.

— Ну и хрен с тобой!

«Сумасшедшая какая-то, — подумалось мне, когда первый шок прошёл. — Или решила так пошутить? Странная шутка».

— Ну и пошла ты, дура, — буркнул я себе под нос.

Я ещё постоял немного, вглядываясь в воду, но озеро было пустынно и безмолвно. Холод пробирал до костей, и дело было не только в мокрой коже.

Кое-как натянув на мокрое тело одежду дрожащими руками, я поспешил обратно в деревню, стараясь не думать о произошедшем, но образы Марины, её холодные губы и мёртвая хватка настойчиво лезли в голову. Лесная тропинка теперь казалась ещё темнее и страшнее. Каждый треск сучка под ногой заставлял вздрагивать. Мне чудилось, что кто-то следит за мной из-за деревьев, что я слышу тихий смех за спиной. Я почти бежал, пока не увидел спасительные огоньки в окнах деревенских домов.

«Да чего я волнуюсь, собственно? Всё же нормально. Ну повстречался с какой-то дурёхой, и что?»

Войдя в хату, я с облегчением перевёл дух. Бабушка к этому времени была уже дома, сидела за столом на кухне и заваривала себе чай с травами. В доме пахло мятой и чабрецом.

— Ну, накупался? — спросила она, не оборачиваясь. — Я уж думала, ты там до свету сидеть будешь. Чайку-то налить? Продрог небось.

Она подняла взгляд и заметила моё состояние.

— Что случилось?

Я рассказал ей всё как на духу: и об озере, и о ненормальной девушке, посетовав на её пугающие странности и внезапное исчезновение. Бабушка слушала внимательно. Её лицо становилось всё серьёзнее, а глаза темнели. Она отставила кружку с чаем, когда я закончил.

— Вот теперь и думаю, ба, не зря ли я её там оставил? Вдруг с дурёхой что произойдёт? Утонет, гляди ещё.

— Маринка? Лукьянова? — переспросила она тихим, изменившимся голосом, не обратив внимания на мои слова.

— Ну так она сказала, — пожал я плечами, присаживаясь на стул.

Ноги всё ещё немного дрожали.

— А что? Ты её знаешь?

Бабушка медленно подняла руку и перекрестилась на старую, потемневшую от времени икону в углу.

— Так ведь утопла девка в прошлом годе! В самый канун Купалы это случилось. Муж её, Иван, гуляка тот ещё, ушёл к другой бабе, городской какой-то, а она с горя и утопилась в озере нашем.

Бабушка замолчала, глядя в окно, за которым сгущалась тьма.

— Нашли её на следующий день только, за камыши зацепилась. Синюшная вся была, страшная…

Голос её чуть дрогнул.

— Когда её из воды-то тянули, наши бабы крестились. У неё рот был илом забит, а руки в кулаки сжаты, да так, что ногти в ладони вонзились. Глаза ей закрыть не могли никак, всё открывались обратно. Так и схоронили с открытыми. Ох, грех-то какой на душу взяла.

Бабушка тяжело вздохнула и снова перекрестилась.

— Мавка это была, Вадимка. Утопленница. Нечистая сила.

Я недоверчиво уставился на бабушку, чувствуя, как по телу пробегает новая волна холода. На этот раз леденящего. Слова её звучали обыденно, но от этого становились только страшнее.

— Мавка? — переспросил я шёпотом. — Да ну.

Голос отказывался слушаться. В ушах зашумело. В голове мелькали различные мысли, которые также быстро исчезали. И я, кажется, припоминал мелкую девчонку у Лукьяновых, но тогда я не обращал на неё внимания. И связать её с нынешней девушкой, которая за годы повзрослела и повстречалась мне на озере, даже не мог.

— Вот тебе и да ну, — проговорила бабушка, глядя мне прямо в глаза. — Говорю тебе, она самая. Заманить тебя хотела, нечистая. Утащить в свой омут. В Купальску ноченьку они особливо сильны, выходят из воды, ищут живых. Они не просто топят, Вадимка. Они зацеловывают до смерти на дне. Или защекочут, пока человек не захлебнётся в судорогах. И всё время смеются. Вот она тебе и говорила, что весело будет.

Её слова отозвались ледяным ужасом в мозгу. «Весело». Теперь эта фраза приобрела совершенно иной, дьявольский смысл.

— Хорошо, что ты отказался, отверг её. Силой не взяла, так красотой да лаской пыталась. Это счастье твоё, что духом силён оказался да вырвался. А то лежать бы тебе с ней на дне озера, пока вода не сойдёт.

Я по-прежнему сидел, как громом поражённый. Слова бабушки гулким эхом отдавались в голове. Мавка… Утопленница… Холодные губы, ледяное прикосновение, отчаянная попытка утащить на дно. Всё это разом сложилось в жуткую невероятную картину.

— Да ну, ба, — пробормотал я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Может, обозналась ты? Мало ли Марин на свете. Да и на вид она… живая была.

Бабушка поставила на стол кружку с дымящимся чаем. Её морщинистые руки слегка подрагивали.

— Покажь-ка плечи, — велела она вдруг.

— Зачем?

— Покаж, говорю.

Я нехотя задрал футболку. Бабушка ахнула, увидев синяки.

— Господи, милостивый… — прошептала она, крестясь. — Это её метки. Трупные пятна. Видишь, какие чёрные? Это мёртвые пальцы тебя держали, Вадимка.

Я ощутил новый приступ животного ужаса.

— Ох, милок, — вздохнула она, покачав головой. — Энто нечисть в Купальску ноченьку силу особую имеет. Лукьяновых Маринка, голубоглазенька, светленька, такая и была?

— Ну да.

Бабушка вновь принялась говорить, повторяя то, что я уже слышал:

— Ох, беда-то. Да, в прошлом годе схоронили, аккурат опосля Купалы. Повторю, Иван-то её, муженёк, срамник, к городской фифе убёг, а она, дурёха, с горя в озеро и сиганула. Тело-то всплыло уж потом, синее да распухшее. А душа её неприкаянная теперяча там мается, женихов себе ищет.

Она пригубила чай, внимательно глядя на меня.

— Оне, мавки-те, знашь, каки? Красотой неземной заманут, речами сладкими улестят, а потом в омут свой и уволокут. Хорошо, что ты сильный духом оказался, оттолкнул её. Не поддался чарам. А то быть бы тебе с ней на дне, хладным да бездыханным. Ишь, «весело ей»! Весело им, когда живую душу губят.

Она погрозила кому-то в пустоту сухоньким кулаком.

— Да уж…

Я вспомнил её усмешку, когда я вырвался. Усмешку, от которой теперь по спине пробежал мороз. Это было что-то хищное, совсем не человеческое. Да, точно.

— Так, а, что ж теперь? — спросил я, чувствуя, как остатки скептицизма испаряются под напором бабушкиных слов и собственных воспоминаний.

— А ничо, — пожала плечами бабушка. — Молиться надо. Да к озеру тому боле не ходи ночами, особливо в Купальску неделю. Она теперяча тебя запомнила. Будет ждать. Оне злопамятные, нечистики-те.

Той ночью я почти не спал. Каждое слово бабушки, каждый шорох за окном заставлял вздрагивать. Образ Марины стоял перед глазами. Её голубые глаза, мокрые светлые волосы, прилипшие ко лбу. И это жуткое ощущение холода, которое я испытал в её объятиях. Губы её, да, они были как лёд. Я всё списывал на прохладную воду, но теперь… теперь это была совсем другая история.

Мне казалось, что я слышу её смех, тихий, переливающийся, доносящийся откуда-то издалека, со стороны озера. Я вставал, подходил к окну, но за ним была лишь тихая, залитая лунным светом деревня. Старые дома дремали под звёздным небом, и ничто не нарушало их покой. Правда, только мой собственный покой теперь был нарушен.

Синяки на плечах ныли какой-то тупой болью. Я трогал их и морщился. Кожа в этих местах казалась ледяной на ощупь, словно прикасаешься не к живой плоти, а к мертвечине. Впрочем, бабушка уверила, что они сойдут.

Под утро я задремал, но сон был тревожным, полным теней и приятных прикосновений. Мне снилось, будто я снова на озере, и Марина зовёт меня по имени. Её голос одновременно сладок и печален. Она стоит на берегу, нагая, и манит меня рукой. Я хочу пойти к ней. Какая-то неведомая сила тянет меня, но ноги будто прирастают к земле.

— Ах, вот ты, значит, как!

А потом её лицо искажается, глаза вспыхивают недобрым огнём, и она бросается в воду, превращаясь в тёмный водоворот.

Проснулся я в холодном поту. Солнце уже вовсю светило в окно, чирикали воробьи. Утренний свет немного разогнал ночные страхи, но неприятный осадок остался.

За завтраком бабушка была молчалива, только нет-нет да и поглядывала на меня с тревогой.

— Как спалось-то, внучок? — спросила она наконец, ставя передо мной тарелку с горячими оладьями.

— Да так, — неопределённо махнул я рукой. — Не очень.

— Оно и понятно, — кивнула бабушка. — Нечисть душу мутит. Свечку-то в церкви за неё не поставишь… Но сходи к речке, брось хлебца да скажи: «Царствие тебе небесное, отпусти меня».

Я никогда не верил во весь этот бред, но сейчас слова бабушки не казались пустыми суевериями. Что-то действительно произошло там, на озере. Что-то, что выходило за рамки обыденного.

Холод её губ, её сила, с которой она тащила меня на дно, её внезапное исчезновение… Это трудно было объяснить простой случайностью или игрой.

На обратном пути, зайдя в церковь, набрав святой воды, я вернулся домой. Бабушка тут же взяла бутыль, обошла с молитвой все углы в доме, окропляя их. Потом велела мне умыться святой водой и немного отпить.

— Вот так-то лучче, — проговорила она, убирая воду. — Теперь, Бог даст, отступится от тебя нечистая. Но всё одно, к озеру больше ни ногой покамест. Понял меня, Вадимка?

Я кивнул. Желания возвращаться на озеро у меня не было совершенно.

Часы потекли медленно. Я старался отвлечься, помогал бабушке по хозяйству, читал. Но образ Марины не отпускал. Иногда, закрыв глаза, я снова видел её лицо, слышал её голос. И каждый раз по телу пробегала дрожь.

Этим же вечером, когда солнце уже садилось, я сидел на крыльце, глядя на темнеющий лес, за которым скрывалось злополучное озеро. Вдруг до моего слуха донеслась тихая мелодия, похожая на женское пение. Она была невероятно красивой и печальной, и шла, как мне показалось, именно со стороны озера. Сердце моё замерло. Песня манила, звала, обещала что-то неведомое.

Я вскочил, всматриваясь в сумерки. Пение стало чуть громче, и мне почудилось, будто среди деревьев мелькнул светлый силуэт. Я шагнул с крыльца, не понимая, что и сам делаю.

— Не ходи туды! — раздался за спиной строгий голос бабушки.

Она стояла в дверях, скрестив руки на груди.

— Слышишь? Энто она тебя опять кличет. Не поддавайся.

Песня оборвалась, как будто кто-то невидимый её взял и выключил. Силуэт в лесу исчез. Но тут я заметил что-то странное. Во дворе, на сухой пыли, виднелись следы. Мокрые следы босых ног. Они вели от калитки к нашему крыльцу и обрывались у самых ступеней.

— Ба, ты видишь? — прошептал я, указывая на следы.

Бабушка посмотрела туда, куда я показывал, и лицо её побелело.

— Вижу, — глухо пробормотала она. — Господи, помилуй. Она приходила. Искала тебя.

— А ты тоже слышала пение? — спросил я, повернувшись.

— А то ж, — кивнула она. — Уши-то у меня пока слышат. Говорю ж тебе, запомнила она тебя. Ищет встречи. Ох, не к добру это, Вадимка, не к добру. Надобно что-то делать.

— А что делать, ба? — спросил я с тревогой.

Мне было не по себе от мысли, что невидимая сущность охотится за мной. Вот уж кому скажи из друзей, никто не поверит. Примут за психа.

Бабушка надолго задумалась, глядя куда-то вдаль.

— Есть одно старое средство, — проговорила она наконец. — Заговор надобно прочитать у воды, да оберег сделать. Завтра поутру, как солнышко встанет, пойдём с тобой к речке. Не к озеру, нет. К речке, где вода проточная. Она нечисть смывает.

На следующее утро, едва рассвело, мы с бабушкой отправились к небольшой речушке, протекавшей за деревней. Бабушка несла с собой узелок. Подойдя к воде, она развязала его и достала оттуда старый, почерневший серебряный крестик на простой верёвочке и пучок сухой полыни.

— Снимай-ка рубаху, — велела она.

Я подчинился. Бабушка зажгла полынь, и горьковатый дым окутал нас. Она что-то долго шептала над водой, потом окунула крестик в реку и надела его мне на шею.

— Носи, не снимай. И помни слова мои: чужой души не бери, на зов обманный не иди, крестом святым себя храни.

Её голос был вполне твёрд, а взгляд серьёзен. Я чувствовал, как от крестика исходит лёгкое тепло. Дым от полыни немного кружил голову.

— А теперь ступай, Вадимка, — сказала бабушка. — И помни, Купальская сила ещё бродит. Не искушай судьбу. Возвращайся в город свой завтра. Здесь тебе пока опасно.

Спал я в ту ночь тревожно, проваливаясь в липкое, душное забытьё и снова выныривая из него. За окном стояла глухая, неестественная тишина. Ни сверчка, ни собачьего лая, а только мёртвое безмолвие.

Проснулся я резко, будто кто-то толкнул меня в плечо. В комнате было темно, и только лунный свет сочился сквозь занавески, рисуя на полу бледные квадраты. И в этой тишине я услышал её голос.

— Вади-и-им…

Она звала меня откуда-то совсем близко, кажется, прямо из-под окна. Голос был тихим, ласковым, и звучал он как журчание ручья. Я сел на кровати, с тревогой прислушиваясь.

— Иди ко мне, Вадим… — снова позвала она, и голос её стал глубже, интимнее, будто она стояла прямо за стеной. — Я скучаю… Помнишь, как хорошо нам было в воде? Как я обнимала тебя? Ты был такой тёплый, такой живой…

Я не мог пошевелиться. Холодный пот покрыл липкой плёнкой тело. Голос обволакивал, как тёплая волна, как сладкий дурман. В нём было обещание, от которого кровь начинала стучать в висках.

— Ты же хочешь меня, Вадим, — продолжала шептать она, и теперь я отчётливо слышал, что голос доносится уже не с улицы, а из коридора. — Я знаю, хочешь. Я видела, как ты смотрел на меня там, в лунной дорожке. Я помню вкус твоих губ. Хочешь ещё? Я дам тебе всё. То, чего ни одна живая не даст.

Дверь в мою комнату была закрыта, но я слышал мягкие, влажные шаги. Она ходила по коридору, туда-сюда, туда-сюда, и каждый шаг отдавался в моей груди тянущим, мучительным страхом.

— Впусти меня, любимый…

Теперь она говорила прямо из-за двери, и голос её дрожал от страсти.

— Я не сделаю тебе больно, обещаю. Только один поцелуй. Я вся твоя. Слышишь? Вся. Я хочу тебя так, как не хотела никого. Даже мужа своего так не хотела. Впусти…

Я дёрнулся, поставив ноги на пол, собираясь встать, но усилием воли сдержался, оставшись на прежнем месте, застыв неподвижно.

«Боже», — подумалось мне.

Ручка двери задрожала. Кто-то надавил на неё с той стороны, неспешно, нежно, будто пробуя. Я увидел, как она поворачивается, и похолодел: я точно помнил, что запер дверь на щеколду перед сном. Но щеколда сейчас отодвигалась. Медленно, как во сне, она выползла из паза.

Дверь чуть приоткрылась, и в щели показались мокрые белые пальцы. С них капала на пол вода. Кап, кап, кап.

— Иди сюда… Согрей меня, милый. Иди… Я вся горю от страсти.

И тут что-то произошло. Крестик на моей груди внезапно потеплел, потом стал горячим, почти обжигающим. Я почувствовал лёгкую вспышку тепла, которая пробежала от груди к плечам, к макушке, к кончикам пальцев. Воздух в комнате будто бы уплотнился, став тягучим.

Пальцы на дверной ручке напряглись. Марина попыталась войти, и вдруг отдёрнула руку, будто обжегшись о раскалённый металл. Дверь захлопнулась сама собой.

С той стороны раздался звук, от которого у меня кровь застыла в жилах. Шипение. Долгое, злобное, утробное шипение, какое издаёт растревоженная гадюка. А потом голос, но теперь в нём не было ни капли страсти. Только холод, злоба и что-то нечеловеческое.

— Носи-носи, — прошипела она, и голос её упал до едва слышного шёпота. — Снимешь. Когда-нибудь снимешь. Хоть на минуточку. А я рядом окажусь. Я терпеливая, я дождусь. Жди и ты.

Шаги удалились к входной двери, и в доме снова наступила тишина. Только на полу в коридоре, когда я утром вышел, темнела лужа мутной воды, пахнущей тиной и дохлой рыбой.

Я вернулся в город, к себе в квартиру буквально на следующий день. Ощущение тревоги немного отступило, но я всё ещё чувствовал на шее холодное прикосновение крестика и помнил бабушкины слова.

Я больше не ездил в ту деревню на Ивана Купала. Да и на озеро то, даже днём, больше не ходил. Кто знает, что или кто ждёт там, в тёмной воде, под покровом ночи. Бабушка говорила, что мавки могут ждать годами. И я почему-то ей верил.

Спустя недели страх понемногу отступил, но не исчез до конца. Он затаился где-то на дне сознания, как осадок в мутной воде. Я стал замечать, что всматриваюсь в лица прохожих. В метро, на эскалаторе, в очереди, и мой взгляд сам собой выхватывал из толпы светловолосых девушек. Скользил по ним, ища знакомые черты. Высокие скулы, бледная кожа, светлые глаза. Сердце пропускало удар каждый раз, когда кто-то из них поворачивал голову в мою сторону. Но это всегда были чужие лица. Не она.

С коллегами было ещё хуже. Оля из бухгалтерии однажды улыбнулась мне, и я вздрогнул. Мне почудился в её улыбке тот самый изгиб губ. Алина из отдела продаж поправила волосы влажными после дождя пальцами, и я на несколько секунд потерял дар речи, видя перед собой не коллегу, а ту, озёрную. Я стал избегать женщин, но при этом не мог перестать в них всматриваться.

А самое страшное я осознал бессонной ночью, глядя в потолок и сжимая в кулаке тёплый крестик. Я боюсь её. Боюсь до дрожи, до ледяного пота. Но где-то там, в глубине, под слоями ужаса и отвращения, я хочу её увидеть вновь. Хочу почувствовать вкус её губ, услышать этот интимный шёпот.

Да, я прекрасно помню каждое слово, что она прошептала мне через дверь: «Снимешь. Когда-нибудь снимешь. Хоть на минуточку. А я рядом окажусь. Я терпеливая, я дождусь. Жди и ты».

И самое чудовищное, я действительно жду. Каждый вечер, засыпая, я прислушиваюсь к звукам в квартире. И сам не знаю, чего боюсь больше, услышать мокрые шаги в коридоре, или не услышать их никогда.