Верная река. Глава 17

(Перевод повести Стефана Жеромского «Wierna rzeka»)

Стефан Жеромский
Верная река
Семейное предание

Глава 17

    Убеждение Йозефа Одровонжа в необходимости отъезда произошло на иной основе.

    Княгиня не противилась, когда юноша порывался и собирался до партии, а по мере хода выздоровления и прилива сил он всё более терял терпение. Она просила только об одном, чтобы полностью поправился и здоровым пошёл на новые подвиги. А чтобы совершенно вылечиться, хорошо выспаться после стольких болезней и откормиться после худобы, нужны были полтора десятка спокойных ночей и столько же беззаботных дней. Где же такое можно найти, как не за границей?

    Мать налегала на сына, что именно в целях быстрейшего возвращения в строй он должен сначала поехать с нею в Краков, и затем, заново снабжённый одеждой, оружием и военным снаряжением, с какой-либо новой партией (о формировании которой, вроде бы, слышала) и новым командиром, а прежде всего, с новыми силами тела и души двинулся бы в поле. Юноша прислушался. Он не знал, где находится его прежнее подразделение. Где его искать? Кто может подсказать? Где достать какое-никакое оружие? В Кракове осмотрится, разберётся в ситуации, узнает о ходе восстания, всё же кинет взгляд на какую-нибудь карту, выберет новое подразделение, увидит новых людей и вдохнёт в себя новую надежду. Всё ломал голову, кто бы это мог создавать новый отряд, о котором упоминала мать. Как же он тосковал по военному лидеру, по непоколебимому, железному стратегу, который ударит ногой по кровоточащей земле и пробудит легионы! Жажда сражаться в молодом князе была настолько велика и сильна, насколько сильны были страдания, через которые он прошёл. Холодными глазами всматривался в пространство и видел в нём скифскую войну, борьбу не на жизнь а на смерть, какой ещё свет не видывал, из польской нищеты выросшую. В нём погасли все воспоминания и осталось только одно желание: стоять в шеренге, ждать приказа.

    Эти чувства, а, кроме того, опасение облавы, крайнее возбуждение матери и её страх перед тем, чтобы ему не попасть в руки властям, привели к тому, что князь согласился на немедленный выезд. Саломея его не удерживала. Напротив – всячески поощряла. Едва заметная улыбка блуждала вокруг её сжатых губ, когда подбадривала его отправление… до партии… Говорили между собой о мудром, хитром, твёрдом и неустрашимом вожде, который есть где-то на этой земле, Наполеоне с душой Махницкого. Говорили о великой битве, которая уничтожит неволю, положит ей конец, всё горько оплатит, вознаградит раны полегших и их геройскую смерть. И что же - получить пулю в лоб, если это случится в такой битве, и ради такой цели? Не будет ли это высшим счастьем – погибнуть на поле возрождения из нынешнего позора?

    Князь рассказывал об одном памятнике в Париже, на котором изображён умирающий солдат, обхвативший последним усилием дуло пушки, и на ней испускает дух. Говорил ей о непонятном огне, который всегда проникал в его душу при виде этого бронзового солдата. Это была радость. Теперь точно такая же радость в нём снова при одной мысли, что ему снова выпадает возможность идти.

    Глаза панны Саломеи из лучисто-чёрных превратились в матово-серые, когда в оцепенении на него смотрела. Княгиня больше не оставляла их тет-а-тет. Стала чуткой и неотвратимой в своём решении. В кругу тех трёх особ воспроизводилась тонкая игра на натянутых струнах чувств. Молодой князь отправлялся в неизвестность к своей мнимой цели и ради неё приносил в жертву любовь, втаптывая её, безо всякой жалости, в землю. Безжалостность его была так велика, как велика безжалостность судьбы Польши. С сомкнутыми зубами, с лёгкой полуулыбкой он смотрел на Саломею.

    На закате солнца запел Пупинетти. Князь протянул руку к Мие и указал на птичку. В одном этом движении руки было всё. И она его хорошо поняла. Ответила кивком головы. Но в ту же самую секунду подумала, что нужно будет открыть клетку и выпустить птицу на свободу – как же она вынесет его пение, когда останется здесь одна? Пусть летит в солнечные края, туда, где будет её возлюбленный. Старательно возилась, складывая вещи пани Одровонжовой в мощный кожаный чемодан. Была занята каким-то оторвавшимся от того чемодана ушком, мелочами, бельём, припасами, которые Шчэпан приготовил в дорогу. Всё происходило быстро. Через мгновение мог послышаться или топот приближающихся войск, или грохот заезжающей кареты, которая тут же заберёт… Заберёт навеки. Была видимость, что только на какое-то время… Но она то прекрасно знает, что навеки. Он сам позабудет в далёких краях. Князь-пан… Только Бог ещё мог всё перевернуть, поломать страшную волю, разорвать замыслы. Он только один мог послать невидимую помощь, своё всемогущее действие – чью-нибудь смерть…

    Отъезд должен был состояться ночью, чтобы как можно большую часть дороги, первый этап до имения друзей княгини, расположенного на границе, проехать по лесам и не в светлое время. Ночь усиливала страшное сердечное беспокойство. Оно то слегка затихало посредством какого-либо мелкого утешения или обманутое через малейшее просветление видимости успокоения. Огромный груз на волоске… Какая-то непроизвольная надежда – да что мне с этого будет! – расширялась аж до границы цинизма. Чуть-чуть сердцу становилось легче. Потом неожиданно всё сваливалось в страшную, смертельную темницу. Волосы вставали на голове, дым дикой одержимости клубами валил в чувства, и в языках пламени сгорал ошалевший разум. Что же такое делается? Через минуту здесь будет пустота. Этот ужасный дом… Доминик пройдётся по оставленным комнатам, встанет над пустым ложем блаженства, покачает взад-вперёд головой, прислушается к пению жёлтой птички и захихикает еле слышимым смешком. Как же тут дышать? Как жить? Как выходить из положения? Подносила взгляд на молодого человека, который забрал у неё жизнь и сам стал для неё жизнью. Передавала ему глазами всецелую, бездонную правду. Не скажут ему губы – нет! – не скажут. Но глаза не имеют над душой власти. Заплакал – он, благородный и сильный, кто не боялся смерти и не раз просил о ней, кто теперь опять смело шёл к ней, уверенный, что к ней идёт… Закричало сердце от обожания. Подкупили его опять эти мужские слёзы. Не будет предано тобой и не предаст тебя сердце любимой, польский рыцарь! Будет молчать, чтобы ни случилось, аж до последнего момента! Стоя издали, прижимала к глазам и губам его волосы, губы и руки, отдавала ему взглядом своё тело, свою наготу и гордость, свою честь и жизнь, до последнего!

    Йозеф Одровонж, одетый в дорожный костюм процветающего пана, будучи ещё не в состоянии после болезни ходить, перемещался с кровати на софу, с софы на кресло. Он стал другим! Привезённая специально из города одежда совершенно его изменила. Неужели это тот, кого она от кровавых ран обмыла? Словно невиданный и неслыханный печальный птах явился перед взором. Тёмный шрам, взбороздивший щеку под глазом, придаёт ему возвышенный, почти божественный вид. Коротко, под самую кожу остриженные волосы делают этого рекрута ещё моложе. Глаза его горят. Губы сомкнуты. Улыбка…

    Пересел в кресло, утонул в нём. Руки опёрты о поручни, голова запрокинута назад… Не поднимая своей тяжёлой головы, издали смотря на мать и панну Саломею, затянул тихо, с неугасимым энтузиазмом:

«Прочь титул, будь князь ты иль пан,
Сотрём мы след позорных лет!..»

    Пани Одровонжова посматривала на него также с добродушной и мягкой улыбкой. Какое-то время. Потом сразу начала с удвоенной энергией суетиться вокруг своих и его вещей, уже ни на секунду не покидая комнаты, где были её сын и Саломея. Те двое теперь казались умиротворёнными, будто укрытыми покровом спокойствия. Однако в какой-то момент панна Брыницкая что-то вспомнила. Через наружное одеревенение, словно сквозь скорлупу, прорезался, пробился и вырвался внутренний источник. Задвигалась неспокойно. Что-то порывалась выполнить, сделать, сказать… Заёрзала. Начала потягиваться с мучительным позёвыванием. Ах, наконец! Точно-точно! Выискала в лифе зашитую пулю. Ногтями разорвала материю и вытащила ту самую оловянную пулю, что вышла из йозефовой раны. Едва заметно, коротко поцеловала этот кусок московского олова. Поднесла её на ладонь пани Одровонжовой. Запинаясь, не находя нужных слов, сквозь стучащие зубы, любезно и спокойно выдавила:

- Та самая пуля… Это от меня… От меня… На память!..

    Пани Одровонжова взяла пулю и взвесила её на своей красивой, белой, нежной ладони. Глубокая задумчивость покрыла её мудрое лицо. Смотрела уставшими от мучений глазами в лицо Саломеи. Ох, как же ранил её этот мстительный поступок девушки! Молодой князь сильно обеспокоился данным подарком. Его что-то ткнуло! Перед ним что-то блеснуло! Он опёр худые руки на поручни кресла, чтобы встать. Смотрел взглядом инквизитора в лицо матери. Мать беспомощно покивала головой. Была как бы прострелена этой пулей. Её руки дрожали. Йозеф хотел сорваться с места и обрушиться на неё с вопросами, но вдруг раздался грохот… Все выбежали на крыльцо. Напротив него стояла дорожная карета без фонарей. Её форма и силуэт четырёх коней предстали глазам Саломеи, будто видение колесницы смерти.

    Застонав про себя, оперлась о стену. Человек, одетый как кучер, произнёс пароль. Поспешно, мигом, находу подкормив коней, начали выносить и привязывать чемоданы. После краткого со всеми прощания княгиня и её сын сели вовнутрь. Кони увозили карету от крыльца медленно, тихо, шаг за шагом, чтобы не поднимать излишнего шума. Экипаж растворился в ночной темноте. Исчез.

    Пани Рудецкая, уставшая и, как всегда печальная, сразу же удалилась с крыльца, будучи рада, что наконец увезли опасного гостя. Шчэпан, помогавший грузить чемоданы, тоже ушёл. Панна Саломея осталась на лавке одна. Смотрела во тьму, в ту сторону, которая поглотила карету. Сидела, положив руки на сведённые вместе колени. На сердце покой.

    Вследствие непредвиденного поворота в области чувств, начала с определённым удовольствием думать о деньгах, преподнесённых ей княгиней Одровонжовой. Мысль о них будто давила сердце, душила все волнения. Минута, от ожидания которой в ужасе сжималась душа, минута отъезда прошла, пролетела практически без каких-либо ощущений. Саломея со страхом подходила в размышлениях ко всему: к пустой комнате, к клетке кенара, к тревоге вокруг Доминика, но с изумлением отметила, что всё стало нестрашным, а чувства притупились. Мысль, что есть столько денег, давала мерзкое облегчение… Был бы жив отец, вот бы наверняка обрадовался! Как никак заработаны честно, за серьёзную услугу… Уже не был бы тем убогим управляющим, всегда в одной куртке и высоких сапогах, недоедающим и не досыпающим, носящимся в седле от фольварка до фольварка, в будни и праздники, ругаясь и решая проблемы, в зной и непогоду на воздухе, посреди мучений и забот о чужих прибылях… Кто знает, может за такие деньги можно было бы приобрести имение где-нибудь в другом месте, небольшой фольварк, где бы спокойно расцвело собственное хозяйство. Имелись бы свой инвентарь, упряжь, пара лучших коней на выезд, рессорная бричка добраться до костёла, приличная одежда… Крестьяне бы обращались, как видится, - «вельможный пане»… Мысль гуляла по каким-то неведомым доселе местам. Но ей пришлось вернуться из страны бесцельных мечтаний в суровую действительность, и вот она потянулась к далёкому гробу. Ох, пойти к нему на коленях, найти могилу, припасть грудью, обнять руками! Поведать той горстке песка о том, что произошло, признаться ей в своём грехе - подлом, ужасном, позорном! Объяснить своё падение и заслонить вину! Нужно на эти золотые деньги воздвигнуть на могилу железный крест … Наложить надпись…

    Ещё задумалась, как же ей попасть в то место. Вспомнила о последнем письме, написанном оловянной пулей. Вылезла подробность, что там было имя человека, у которого перед смертью лежал отец. Достав из кармана то письмо, держала его в руке. Ночная темнота не позволяла прочесть последние фразы отца. Руки опустились.

    Но вот божья десница начала забирать от земли грубую ночную завесу. У воды показались очертания ольховых деревьев, кроны, склонившиеся в разные стороны на высоких стволах, в самых неожиданных и причудливых формах, как и переживания в страданиях. Эти вырисовывающиеся на фоне неба силуэты приковали к себе взгляд. Но ненадолго, так как вдруг среди них вырвался… Далеко-далеко серый блеск отделил небо от земли. Мягкие туманы смуглыми полосами замаячили над речным раздольем. Птицы отозвались во тьме так гармонично, словно образ реки, показывающейся из темноты, дал знать этим голосам о себе, отразил в них свои краски и силуэт. Нежный, набравший в низинах влагу ветер привёл в движение сонные ветки. Поблизости, на садовых грядках, засияли белые тона. Они проникли в сердце жалом воспоминаний и сами стояли в глазах, словно видимая, нагая боль. Но мужественные глаза одолели её. Должна была всосать в себя чувство мести и остаться только собой. Прошло…

    Тяжёлая сонливость овладевала телом и душой. Теперь, наконец, после всего безвременья, можно будет выспаться в своей собственной кровати, которую так долго занимал чужой человек. Уже не будет дрожать сердце от стука в окно. Пусть приходят и смотрят, пусть ищут и вешают! Уже не будет бешеных трудов, бесконечной беготни и непомерной бессонной заботы. Уже не за кем присматривать. Будет покой, тишина, порядок. Спать. Саломея поднялась с места, чтобы выполнить намерение и пойти к себе. Но вместо этого, после недолгого колебания, отправилась пройтись вдоль речки. Рассчитывала на то, что, прежде чем удастся подойти к реке, разъяснится и можно будет прочитать в письме отца название деревни и имя крестьянина, в хате которого он умер. Она медленно шла по дороге вниз, по мягкому песку, который сильно увлажнила ночная роса, покрыв его сверху тёмным осадком. Позже вступила на мокрую траву и, сама не зная почему, пошла прямо к реке. На минутку задержалась и побыла в беседке, поросшей ароматным виноградом. Её мысли были тихие и упорядоченные, вертящиеся вокруг вопроса, что себе купить на эти деньги, какие вещи справить. С гордостью полагала, что уже не будет на побегушках у дальних родственников, сиротой, к которой каждый приезжий лезет с поцелуями. Теперь покрутятся и посоревнуются, прежде чем она изъявит желание с кем-нибудь поговорить...

    Медленно и незаметно наступал рассвет. Громче разливалось птичье пение. Уже оказались далеко видны некошеные цветущие луга, напоенные матовой росой. Её капли висели на лепестках и ножках, серые, как шарики живого серебра. Дальний лес стал синим. На разноцветном небе прибавлялось красного блеска. Саломея вышла из беседки и направилась к реке, которая от половодья на Купалу наполнилась по самые берега. Воды были мутные, глинистого цвета, несущиеся беспорядочными завихрениями. Заносились илом красные и жёлтые цветы, выгибались дугой нависшие ветви, охватывались потоком утопленные заросли ольхи, ивы и вербы. От реки усиленно бил мокрый запах огромного количества всевозможной зелени. В глубочайшей утренней тиши Саломея вдруг услышала отзвук. Короткое громыхание, будто далёкий бой барабана. Прислушалась. Кивнула головой. Это экипаж, увозящий княгиню и её сына, проезжал через далёкий мост на той же реке в лугах, у леса. Это топот четырёх коней, в поводья запряжённых, и стук колёс кареты по круглым брёвнам моста. Задумалась над этим звуком.

    И вдруг душа в ней разорвалась пополам, словно кусок сукна, который руки беса в две стороны дёрнули. Неописуемое отчаяние, глухое и слепое чувство, дикое, как жажда в тигре, когда он бросается на свою жертву, вышло из неведомого тайника духа. Безрассудное тело побежало куда-то берегом реки, крутыми её поворотами то в правую, то в левую сторону. В какой-то момент, в каком-то месте Саломея остановилась. Смотрела на бурлящую, мутную, рыжими пузырями крутящуюся воду. Думала, думала…

    Что-то в ней поднялось, вылезло из естества и двинуло ею, словно железом. Она громко рассмеялась. Вынула из кармана набитый золотыми монетами кошелёк княгини, отсыпала часть на ладонь и с высоты, с размаху кинула в мчащуюся воду. Вода всплеснулась – на знак.

    Саломея высыпала из кошелька вторую и последнюю часть и посеяла золото в мчащуюся воду.

    Вода всплеснулась – на знак. Она одна почуяла мучения сердца. Она одна ответила звуком понимания. Покончив с деньгами, Саломея отошла от того места. Бродила по высоким травам, мокрым от росы. Засматривалась на буйные цветы, которые, казалось, жалели её, но ничем не могли помочь. Хотела выйти на сухое место, потому что промочила чулки. Очутилась на песчаной дороге, ведущей от усадьбы к ближайшему мосту. Уже вставал день и в мокром песке виднелись вытесненные глубокие следы колёс кареты и конских копыт. Засмотревшись на эти свежие следы, белые на фоне тёмного от росы песка, Саломея оцепенела в новом изумлении. Что-то в ней рвалось и раздиралось…

    Шла медленно в сторону дома. Но на каком-то мелком камешке споткнулась. И упала прямо там лицом в мокрый песок.

    Старый Шчэпан встал, как во всякий день, с рассветом и шёл с вёдрами за водой к ключу под грушей, что бил там извечно. Старый кухарь поскрипывал вёдрами и, как во всякий день, что-то про себя бурчал. Свернул с дороги на тропинку, что вела к источнику - так было ближе. И тут глядь - случилось ему кинуть взгляд на дорогу – лежит что-то чёрное. Его сразу посетило плохое предчувствие, что это какая-то беда, связанная с повстанцами. И уже был готов пойти дальше, чтобы кто другой наткнулся… Но из голого любопытства осторожно подошёл. Когда же приблизился поближе, бросил вёдра на землю и кинулся к ней со всех ног. Бережно поднял с земли своими грубыми руками бессильное тело, закинул себе на плечо свисшую голову и медленно понёс к дому, охая и стеная:

- Что же с тобой, бедненькая, что же с тобой? Ой, знал старый, ой, знал… Довели тебя… видать, попали… ой, прицельно… да уж, прицельно подстрелили!..

Париж, 1912.