1

­­­
    От самого раннего возраста Саша Крымов рос романтиком. Никто ему этого не прививал, не наставлял, но и не возражал увлечениям мальчика. По натуре тихий и застенчивый, маленький Шурик ещё в детском саду старался оставаться незаметным, предпочитая стоять где-нибудь в сторонке и мечтать. Мечтал он, в основном, по мотивам русских народных сказок. Гонялся лихо верхом на сером волке за Змей-Горынычем и спасал царевен от Кощея-бессмертного. И всё у него получалось, если никто не мешал. Но когда Саню затягивали в шумные игры, его мечты разбивались, он терялся и был неловок. Поэтому рано научился читать и находил себе друзей уже в книжках, а там простор для мечтаний был бесконечным – хочешь, в дальних странах путешествуй или океаны переплывай, а хочешь на другие планеты слетать, то и тут препятствий не было. Но с седьмого класса, начитавшись Брэдбери, у Саши появились другие фантазии. Например, как было бы здорово, если бы все люди вдруг исчезли. Вот выходишь рано утром из дома в школу и видишь, что никого на улице нет. Все машины на дороге внезапно остановились, водители из них улетучились, милиционер-регулировщик испарился, только форма с портупеей валялась посреди шоссе. Пропали пешеходы, продавцы в магазинах, учителя в школе… Здорово, на занятия теперь можно уже не идти. А, вот, вытащить пистолет из кобуры постового, это отличная идея. Шурик стрелял из «ТТ» по воронам и отправлялся в магазин за мороженным и конфетами. Объевшись того и другого, дальше мысли мальчика путались. Хотелось в кино, но как запустить аппарат было непонятно.

    В восьмом классе в этих мечтах исчезновения всех появилась девочка Ира, шатенка, сидевшая за партой спереди. Ира, конечно, тоже чудесным образом не исчезала, и Шурик стал катать её на автомобилях и водить по ресторанам, засунув за пояс милицейский «токарев». Под конец школы появилась мысль залезть в опустевшую сберкассу, и повзрослевший Крымов понял, что с этими делами пора завязывать и переходить на более романтичное. Пока он катал Ирку в уме на машинах, один пижон в клешах увёз её в неизвестном направлении, посадив на раму своего красного спортивного «Спутника». Тогда Крымов стал мечтать о море и поступил в мореходку. Здесь ему понравилось. И девочки любили мореходов. Но только с пятого курса.

    У Сани пробились усики, закурчавились баки, а мечты так и продолжали гулять в его беспокойной голове. И тут он заметил, что во всех фантазиях обязательно должны присутствовать женщины. Иначе, без них, выдумки становились пресными и вне развития сюжета. Крымов с ужасом подумал, что он бабник и стал в себе копаться. Промучившись две ночи в беспокойстве, грызя себя, анализируя поступки, на третью уже спал спокойным сном невинного дитя, розовея щеками. Александр понял, что подозрения были напрасными, винить себя ему не в чем, а причиной всего была эта его проклятая девственность. Несмотря на свою онегинскую внешность, он оставался одиноким, хотя любил за свою жизнь многих. Еще с пятилетнего возраста. Первой сознательной привязанностью стала одногруппница в детском саду. Девочка очаровательно курносая, в кудряшках и крайне взбалмошная. Поклонниками бросалась налево и направо, так же, как и куклами. Сашка хорошо рисовал и дарил ей пачками гладиаторские бои, морские сражения, танковые баталии. Та и бровью не вела. Тогда он разозлился, изобразил как мог страшного скелета, сунул девчонке под нос и зловеще прошептал: "Если не полюбишь меня, это будет твой муж!" Кроха испугалась перспективы и сразу взяла кавалера под руку, преданно глядя в глаза. Но маленький Крымов моментально потерял к ней всякий интерес. Намаявшись душой, силы его иссякли.

    Потом случались киношные романы – Настасья Филипповна, Наташа Ростова и подружка журналиста из Фантомаса. Но все они были несвободны и взаимности от них ждать не приходилось. А пойти дальше кинематографа Саше мешала всё та же природная застенчивость – он скорее провалился под землю, чем сам бы подошёл к понравившейся девушке. Все они казались ему неприступными и вряд ли их можно было заинтересовать пересказом Марсианских хроник.

    И вот, его товарищи по мореходке уже вовсю хвастались любовными победами, уверяя, что дамы сами кидаются в их объятия, а Саня всё ходил нецелованный. Хотя он и подозревал, что приятели половину врали, это его не утешало. Потому как в их рассказах присутствовали такие подробности, что и в самых буйных фантазиях представить было невозможно. Будущий мореход ходил по залитым липким солнцем одесским улицам, въедался в лица встречных женщин, пытаясь рассмотреть там похоть и страстные призывы. Каштаны вокруг шелестели и вздыхали, приглушали солнечный свет, делая девушек ещё более загадочными, замедляли их походки, оттеняли медовый загар; цветущая акация остро добавляла в грудь томления, сердце сбивалось с ритма. Но ничего кроме безразличия и строгости в глазах незнакомок Крымов не находил. Они проходили сквозь него равнодушно, без поворота головы, словно он был пустым местом.

    Единственный, с кем Александр мог поделиться своими переживаниями это Лёня, товарищ по мореходке. С первых дней они как-то близко сошлись, оказавшись с одинаковыми интересами, но верховодил Леонид. Темноволосый красавец, с примесью средиземноморских кровей, потомок одесских контрабандистов в женщинах недостатка не имел и обращался с ними небрежно. Причём все его подружки были гораздо старше ухажёра. Услышав про беды товарища, внук греческих пиндосов искренне удивился, но обещал помочь. И тут же предложил:
- А пошли к Чёрной?
Девушка Люда по фамилии Чёрная училась с Лёнькой в одном классе. Красивая брюнетка с честью несла свою фамилию и была настолько знойной, что в районе улицы Толстого не обласканных ею пацанов уже не осталось.
- А вдруг не пустит? – задрожал Крымов.
- Кто? Чёрная? Да я её с восьмого класса знаю. Так, с тебя два портвейна и пачка «Мальборо». За мной! – Лёня кинул другу бушлат, вытолкнул из кубрика, и они растворились в темноте осеннего вечера на улице Дидрихсона. Северный ветер дул в лицо и хотелось поскорее в тепло…
... У Чёрной оказалось жарко, хотя отопление даже ещё и не думали включать.

    Три дня Крымов пытался осознать себя в новом состоянии, испугался, что вдруг узнает мать, почувствовал тогда некий стыд и состояние нарушителя чего-то запретного. Но никто не показывал на него пальцем, а он сам всё держал в тайне. Заходил ещё два раза к Люде, желая закрепить в себе перемены, прислушивался к своему нутру, пытаясь обнаружить чувство любви к своей первой женщине - вдруг посчитал себя ответственным за неё. Чёрная встречала его ласково, но с равнодушным лицом. А однажды вдруг обнаружил у неё в гостях некоего джентльмена в тужурке с погонами 3-го помощника капитана. И тотчас его посетило ещё одно неизвестное доселе чувство – это была не обида, а нечто более глубокое, похожее на жалость к себе и отчаяние одновременно. Гость сидел в кресле нога за ногу, пил что-то из красивой заграничной бутылки и нагло ухмылялся, матово сияя нездешним загаром. Людка слушала иностранную пластинку, дёргая головой в такт, прикрыв глаза и абсолютно безразличная к образовавшейся мизансцене. Тогда Крымов под одобряющий кивок моряка залпом выпил вино из стакана, взял сигарету с золотым ободком и пошёл на балкон. Покуривая, смотрел в окно сквозь занавеску на девушку, а та не меняла позу и витала где-то с волосатыми гитаристами из патефона. Сигарета уже заканчивалась, а на третьего лишнего так никто и не обращал внимания, как будто его и не было вовсе. Саня стрельнул обжегшим пальцы бычком в блёклое осеннее небо и, подтянувшись на руках, сиганул следом за ним, со второго этажа, куда-то в кусты осыпающейся бузины. С балкона никто так и не выглянул.

    В свой первый настоящий поход Крымов и пошёл матросом 1-го класса. Рейс был хоть и заграничный, на Кубу, но недолгий, скорее для ценза. Саня чётко помнил, что плох тот матрос, который не мечтает быть капитаном, поэтому дал себе слово стать хорошим моряком. Как это сделать он понимал не вполне отчётливо и для начала решил поближе сойтись с боцманом, а с его помощью уже постигать нелёгкую матросскую науку. Как сходиться с боцманами, он знал из практикантского рейса. Поэтому, перед отходом из Одессы припрятал в свой рундук пять бутылок водки. По его расчётам, на два месяца дракону* должно было хватить. Предводителя палубной команды звали дядя Ваня. Коренастый, крепко сбитый одессит, выходец со Слободки, просмоленный, с орлиным носом и пронизывающим взглядом, дракон был невозмутим и немногословен. Три вещи были в нём неизменны – телогрейка, вечная сигарета в зубах и отсутствие обуви. Дядя Ваня ходил босиком по раскалённой палубе, но ватник не снимал даже в Гаване в полдень. При вылазке в порту ботинки, всё же, приходилось надеть под гнётом помполита, но возвращался он всё равно без них. Хотя это и не имело значения – из увольнения боцмана матросы всегда приносили на руках. Но моряком он был отчаянным, и капитаны за него бились. Палуба горела, механизмы крутились, швартовки проходили безупречно, а его мат был слышен одновременно на баке и юте.

    После прохода Дарданелл, перед ужином, Саня, придерживая за пазухой бутылку водки, постучался в каюту младшего командира. Быстро изложив о своём желании стать хорошим матросом, он поставил подарок на стол. Дядя Ваня перекинул сигарету из одного угла рта в другой, секунд десять остолбенело разглядывал подношение, потом бросил: «Щас» и исчез. Вернулся он с противнем жареной картошки, тремя банками бычка в томате и плотником. Разлили, несмотря на отнекивания Крымова, на три части.
- Ты, Саня, это, будет тебе наука, не сомневайся, брат. Клянусь сапогами Ричарда! – кивнул дракон на плотника.
Рыжий бугай Ричард согласно кивнул головой, одним махом вылил в глотку стакан и вопросительно уставился на Саню – водки больше не было. Крымов кобениться не стал и бегал ещё два раза в свою каюту. Ближе к полуночи дядя Ваня решил показать новичку, как метать бросательный конец на швартовке. Раскрутил свинцовую выброску и на счёт «три» отпустил её на воображаемый причал в сторону плотника: «Принимай, пехота!». Ричард пригнуться не успел и принял как полагается, по всем правилам морского искусства – прямо в лоб. Меткий бросок смягчила шапка-ушанка, которую плотник на всякий случай не снимал во время застолий с драконом. Рыжий взмахнул руками, как будто хотел обнять закадычного друга, но, не дотянувшись, грохнулся спиной на палубу, бухнув заложенные на спор кирзачи на стол. Тут же и заснул. Первый урок был окончен.

    Утром на разводе в шкиперской Саня узнал, что фамилия плотника была – Пехота. Боцман же выдал Крымову шкрябку*, велев держать её в руках крепко, ведро сурика*, и махнул рукой в сторону юта:
- Весь правый фальшборт в твоём распоряжении. Зачистить до белого металла.
- А после? – преданно смотрел ему в глаза Саня.
- А после левый.
- А потом? – не унимался салага.
На него удивлённо посмотрели.
- А потом мы уже вернёмся в Одессу и ты сразу станешь 4-м помощником капитана, понял? Приступай.
Матросы заржали.

    Вечером, еле добравшись до каюты, с обожжёнными плечами Крымов выглядел хмурым и обессиленным. Даже летом ветер над Атлантикой гулял холодный и порывистый, но солнце палило нещадно, било в темечко, а кожа сгорала незаметно. Так и не дотянув до ужина, Саня заснул, не раздеваясь, под двумя одеялами, уже спасаясь от озноба.
А на другой день, не дождавшись его на палубе, пришли боцман с плотником. Критически оглядев беднягу, позвали доктора, тот констатировал и простуду, и ожоги одновременно. Уходя, дядя Ваня обидно подытожил:
- Хлипковат ты, паря, для матросской науки…

    На этом палубная школа для Крымова закончилась, старпом забрал его на мостик и поставил на свои вахты рулевым. Саня разозлился, запирался в каюте, обиженный на коварство дракона, открывал рундук, долго рассматривал его пустоту, а потом зачем-то бил с размаха по нему ногой. А однажды вечером под конец вахты сходил на камбуз, поковырялся в перловке с котлетой, и настроение поднялось - официантка Лариска пригласила его к себе на День рождения. Маленькая девушка с невинным личиком и фигуркой японской гейши ему нравилась.
- Как с вахты сменишься, приходи ко мне в каюту. И захвати гитару. - загадочно подмигнула Лора.

    Но въедливый старпом решил погонять матроса по навигации и звёздному атласу и отпустил его только за два часа до полуночи. Саня бегом скатился в низы, пшикнул в лицо «Шипром», и, сунув в карман кулёк с «Грильяжом», пошёл к Лариске. Однако дверь оказалась запертой, а на условный стук шёпотом сказали, что уже поздно и все спят. Крымов матюкнул про себя старпома и побрёл на шкафут*, чтобы всё это повторить вслух. Иллюминатор официантки был приоткрыт, и оттуда шушукались двое. Второй голос он не расслышал, однако сразу узнал сапоги под окном. Ими клялся боцман. Саня опустился рядом на палубу, со смаком, не спеша, съел конфеты, складывая фантики в кирзачи, потом погладил голенища, плюнул на них, как это делают рыбаки с крючком и, широко размахнувшись, запустил в ночной океан:
- Чтоб тебя акулы сожрали, Пехота!

*дракон - боцман
*шкрябка - инструмент для зачистки от ржавчины
*сурик (свинцовый) - грунтовка
*шкафут - средняя часть верхней палубы

далее  http://proza.ru/2025/07/20/816