Где сидел Капелюшников?

1. Техникум

В начале 50-х годов маме удалось преодолеть подозрения и рогатки Богословлага - четвёртой (и главной!) власти одного из бесчисленных режимных регионов приполярного Урала, и вывезти меня «в большой мир» на учёбу. На Урал, сначала – с двумя детьми, её забросили непредсказуемые волны эвакуации. Туда же, после долгих и казавшихся безнадёжными, поисков, ей удалось найти и привезти и меня, третьего своего ребёнка, в 4 часа утра 22 июня 1941 г. посаженного в петрозаводский поезд и отправленного с бабушкой погостить в Ленинград, после чего я «потерялся» на два долгих года. Был ещё и пока не найденный старший брат, отвоевавший финскую и с началом Большой войны воевавшим неизвестно где.
Я, с похвальной грамотой окончивший семилетку, подрабатывающий параллельно с учёбой последние годы грузчиком, сельскохозяйственным батраком, частным сборщиком ягод (которые очень стыдно было продавать своим сверстникам), понимал, что надо как-то более действенно помогать семье, и перспективу этого видел в поступлении в техникум.
Живя на Урале, невозможно было не увлечься камнями (слово «минералогия» я узнал гораздо позже), все мальчишки бредили ими, собирали, находили, меняли и даже подворовывали их друг у друга, пополняя свои коллекции. Геолого-разведочный техникум в местечке Ис (ещё севернее нашего городка), был моей вполне достижимой мечтой, но …
Мама и её сестра, проживавшая со своей семьёй в Ленинграде, после долгих уговоров вырвали у меня согласие ехать на учёбу туда, там, дескать, перспективы шире, культура выше, и вообще – золотые горы. Они же вызвались и подыскать мне будущую специальность. А мне, после отказа от геологии, было уже всё равно.
Подыскали они мне «чистую» специальность – техника по зубному инструментарию (ха!), руководствуясь, в том числе, немаловажной привилегией: при техникуме имелось общежитие. После первого же визита туда (сразу после приезда, ещё не подав даже документы) и разговора мамы с уборщицей (здание каникулярно пустовало), которая в красках описала якобы творящиеся там безобразая, мама схватилась за голову («Только через мой труп!»).
Вечером состоялся «военный совет»: мама, тётка и её муж. Пока женщины «распускали нюни», дядька решительно заявил: «Вон у нас во дворе техникум, пусть туда и поступает, перспективы-то какие!», а на вопрос о  жилье жёстко распорядился: «Годик у нас поживёт, а там – посмотрим!».
Так я и прожил в тёткиной семье с двумя её, старше меня, детьми четыре года, расстилая на ночь жидкий тюфячок под столом, а последний год, когда дядька привёз из экспедиции свежевыделанную шкуру белого медведя – на ней, расстилая её на сундуке в прихожей коммунальной квартиры. Соседи, если и ворчали, то по своим углам. Ещё живы были в памяти ужасы блокады и к трудностям других комнатосъёмщиков относились терпимо.
Техникум назывался «Газотопливный», сокращённо ЛГТТ. Девчонки стыдились сообщать кавалерам такое неуклюжее название и, набивая себе цену, расшифровывали аббревиатуру к своей выгоде: Ленинградский государственный театральный техникум. Поначалу – сходило, а позже уже играли роль чувства, а не внешний антураж.
В то время техникумы играли огромную положительную роль в жизни страны. Они не только выпускали так нужных в послевоенное время специалистов. Они вытаскивали подрастающее, в большинстве – сиротское, поколение из нищеты, бродяжничества, отвлекали от воровства и мелкого бандитизма подростков, заброшенных, безнадзорных, бездомных, часто – без ментальных и нравственных ориентиров, давая им надежду и перспективу, обеспечивая им после окончания заработок, позволяющий строить свою семью и судьбу. А сейчас, уже зная наше прошлое, я добавил бы сюда и восстановление общественного и гражданского положения огромного количества ребятишек – детей «врагов народа» по тогдашней квалификации, которые, как и подавляющее большинство их родителей, таковыми не являлись.

Но, чтобы кого-то учить, нужны были и учителя, а с ними тоже было туго: не все квалифицированные преподаватели вернулись с фронта живыми, а многие вернулись не долеченными или инвалидами, утратили квалификационные навыки. Не все обладающими высокой технической специализацией имели педагогические способности или просто навыки. Некоторые брались за эту работу только из-за зарплаты - невысокой, но устойчивой, не совершенствуясь в специальности и педагогике в процессе преподавания.
И вот такие стихии, столкнувшись на жизненной стезе, бурля и негодуя, тираня друг друга, взаимно притираясь, и выросли затем в спаянный коллектив единомышленников, выпускающий многие годы нужных стране специалистов, вскоре ставших доками своего дела, достигающих даже высоких научных и степеней и званий.

2. Кто нас учил?

Так получилось, что первый день учёбы нашей группы начался со слесарной практики, которую вёл (в мастерской, оборудованной в подвале одного из жилых домов на 5-ой советской улице) Иван Иванович Иванов. Целый год, раз в неделю, он учил нас (в том числе и девчонок) азам слесарного дела, начав с того, как правильно держать молоток, как успешно и безопасно пользоваться другими инструментами.
К весне мы уже сдали заказчику собственноручно изготовленные каждым разметочные плитки, нутромеры, пассатижи, гаечные ключи и можно было считать, что на кусок хлеба мы теперь всегда заработаем.
Коллективная работа сплотила нас - с малыми потерями мы дошли до конца обучения. Меру нашего коллективизма можно оценить двумя обстоятельствами: пиля и шлифуя металл, мы, сначала робко что-то мурлыкали про себя, а пообвыкнув, стали петь громко, хором – по собственному почину, не стесняясь своего дикого вокала и, слава богу, ИИИ нас не останавливал, а позже даже сдерживал наш энтузиазм. А, окончив техникум и разъезжаясь по распределению, мы считали себя лично обязанными проводить поезд, увозивший в новую жизнь очередного нашего сокурсника.
С первых курсов запомнились два антипода. Литературу (и русский язык?) нам «преподавала» бывшая фрейлина, старушка уже в преклонных годах. Стоило ей минут пять поговорить, как очередной шалопай задавал ей провокационный вопрос о дворцовой этике, манерах, тогдашней моде или нравах. Фрейлина «загоралась» и погружалась в дорогие ей воспоминания. Так мы и закончили её курс где-то на уровне былин.
Математику вел у нас Густав Мартинович Авербе. О его личной жизни я ничего не знаю, не в таких близких ещё отношениях мы были на первых курсах, чтобы беседовать на личные темы. Одевался он бедно, но чисто, хотя было известно, что он одинок. Особенно поражала его обувь. Сколько его помню, ходил он всегда в одних и тех же грубых «рабочих» ботинках, называемых в обществе (извините!) «говноступами». Почему-то  представляется что эта обувь была типична тогда для математиков: у ассистента-математика МЭИ, который вёл у нас пару лет практикум, были точно такие же ботинки. Когда я впервые узнал о нашем отшельнике-гении математике Перельмане, у меня тотчас всплыли в памяти такие ботинки! За предмет свой  Густав болел, пытаясь в год втиснуть в нас математический школьный курс 8-10 классов школы. Оперировать математикой мы не научились, но понятия её некоторые усвоили (как я, поступив в институт, завидовал своим сокурсникам, бывшим десятиклассникам - практически все они были медалистами: и в математике много лучше меня ориентировались, задачки-примеры у них «от зубов отскакивали»). Выравниваться с ними пришлось мне великим трудом.
Совершенно не помню ничего о процессе изучения иностранного языка, знаю только, что «изучали» английский.
Безусловно, самым ярким нашим ментором был Зиновий Львович Меерсон, о котором я уже неоднократно писал. Выдающийся специалист-энергетик, пострадавший физически в первых же боях Великой войны, много  лет лечившийся и так и не долеченный, он впервые в тот год смог продолжить свою профессиональную деятельность по счастливо подвернувшейся вакансии, и наше счастье, что впервые набранные на новую специализацию наши две группы были его первыми послевоенными учениками.
Я пишу о своём «паросиловом» отделении, но и у механиков, прибористов и технологов картина была похожа: свои премьеры и свои неудачники. Но показательно, что руководители отделений не замыкались только на «своих» студентах, знали об общих студенческих лидерах и всячески способствовали их профессиональному росту и расширению их технического кругозора. Так, не забуду своего удивления и дурацкого недоумения, когда «декан» механического отделения снял меня с уроков и велел посетить узкоспециальное совещание специалистов Ленэнерго, посвящённое  неординарному шлакованию котлов, посчитав, что мне это будет полезно в будущем. В зале Дома Учёных я, мальчишка, выглядел странновато, и позже, работая на электростанции, которая постоянно переходила на сжигание то угля (часто с нестандартными характеристиками), то газа (режим отдохновения для смены!), с благодарностью вспоминал тамошние рекомендации.
Одной из «незаметных» заслуг Зиновия Львовича было постоянное приглашение специалистов «от земли» для рассказа нам о проблемах их конкретной работы и её перспективах. Так мы задолго до того, как столкнулись с этой необходимостью на практике, услышали об ионообменной очистке воды для паровых котлов от приглашённого к нам М. Кулакова – начальника цеха химводоочистки ТЭЦ-2, которому было поручено начальное освоение этой технологии в Ленэнерго.
Ещё одно меерсоновское новшество заключалось в особенности прохождения технологических практик. Распределяли нас, естественно, по разным точкам, отличавшимся разным возрастом техники и технологии, и З.Л. требовал, чтобы студенты «ходили в гости» друг к другу, чтобы кроме тщательного изучения своего объекта мы бы познакомились, пусть и не очень подробно, с разнообразием практически используемых конструкций других объектов. Уже учась в институте, я порой удивлял своих именитых преподавателей знакомством с давно позабытой энергетической техникой (один мой рассказ к месту о восьмибарабанном котле фирмы «Шкода» чего стоил!).
А на каком материале я и Серёга Комов писали свои дипломы? На донных обследования сотен электростанций и котельных, представленных перед войной Госплану СССР для разработки дальнейшего развития Плана ГОЭЛРО, над которыми З.Л. более чем успешно работал перед войной и сохранённых им в блокадном Ленинграде.
Курс паровых машин преподавал нам капитан второго ранга, по моему мнению – строевик, но никак не Дед (Главмех у моряков). Наше отношение к нему выражалось побегами всей группы на 2 часа в неподалёку расположенный Таврический сад. Слушать его оставались только 2-3 девчонки. Продержался он у нас недолго.
Гидравликой занимался с нами безусловно знающий человек, но совершенно не умеющий передавать знания другим, особенно – зелёным пацанам. Он свободно жонглировал формулами, интегралами, о которых мы, мягко говоря, знали, что они есть, но как используются на практике – представляли смутно. Нам, например, непонятно было, почему все интегральные выражения кончаются на «dx», и мы допытывались у препа, что же это такое? Гидравлик легко запутывался в объяснениях, заявляя в конце концов, что это просто буквы. Тогда мы недоумевали, зачем они, и можно ли их заменить другими и… время урока внезапно кончалось.
На последних курсах появились молодые преподаватели – выпускники институтов, бывшие выпускники нашего техникума, и дело обучения и специализации пошло успешнее.

3. Социалка

Одной из важнейших особенностей функционирования техникума, как организации, было выполнение его дирекцией социальных функций. Самая важная из них – жильё. Своего общежития у техникума не было, а среди поступивших было немало «бездомных». Кое-кто, как я, как-то устроился у родственников, кто-то (Галка Егорова) «за угол» помогала ( а по сути – вела всю чёрную работу) по дому, кто-то (Володя Бердников) так и проскитался весь срок учёбы по чужим углам, платя за них из скудных случайных заработков, из которых надо было ещё пить-есть и одеваться. Особенно остро эта проблема стояла для новичков, и тогдашний директор техникума Павел Юферов пошёл на риск: с вечера в одном из классов сдвигались столы и на полу, вповалку, отсыпались 10-15 неудачников, обязанных с утра привести класс вновь к учебному виду. Через полгода-год эта ситуация как-то рассосалась, хотя и в конце обучения я замечал очевидные, хотя и нерегулярные следы групповых ночёвок в гардеробе и «кабинете» - специально приспособленной для курсового и дипломного проектирования комнате (не у всех по месту временного проживания была возможность пользоваться  столом и стулом постоянно).
С самого начала все студенты обязательно становились членами профсоюза: накладно – регулярно платили взносы «живыми» деньгами, но профсоюз оплачивал лыжного и легкоатлетического тренеров, руководителя музыкального или театрального кружков (такие случались, хоть и редко, и большей частью – ненадолго), и изредка выделял путёвки, в основном – для туристических походов в зимнее время. Однажды и мне выпало такое счастье – лыжный поход по Карелии. Кроме эстетических восторгов недельного пребывания внутри природы, небывало щедрого питания, что было немаловажно в те более чем скромные продуктовые времена, я пережил и шоковый удар: все мои вещи украли сразу после выхода из вагона, и пришлось собирать экипировку за счёт добровольных пожертвований новых друзей.
Эта забота давала  положительные результаты. Лыжники и легкоатлеты успешно выступали даже на первенстве Центрального Совета ДСО «Нефтяник», хотя типичное рахитичное детство и трудности ранней юности не всегда способствовали этому. Я, например, много позже (уже после окончания института) узнал, что занятия бегом мне противопоказаны, хотя и в техникуме, и на первых курсах института я специализировался в беге на средние дистанции, и тренеры гоняли нас как лошадей, да и без их подгонов я вечерами «нарезал» 2-3 круга вокруг Таврического сада.
Особенно нам нравились праздничные мероприятия, когда небольшое помещение со сценой, в будни служившее обыкновенным классом, битком набивалось зрителями (сидели друг у друга на коленях – буквально), и, после всегда непродолжительной и конкретной «торжественной» части наступало время концерта самодеятельности. Обязательно выступал наш оркестр народных инструментов, в котором умел играть только его наставник, остальные знали только 2-3 нужных технологических движения. Неизменный шлягер – «Светит месяц», технологический приём – нарастающие темп исполнения и громкость, возбуждали зал. Затем следовало обязательное выступление наших «звёзд» с их неизменным репертуаром («Она мне сказала, а я говорю» - Наташи Быкадоровой и «Тихий, ласковый вечер» - Юры Марятова), который, впрочем, не надоедал вследствие редкости случающихся праздников. Кульминация наступала, когда из-за кулис выкатывали пианино со снятой передней панелью и преподаватель механического отделения Нахим Давидсон громко и самозабвенно музицировал залу по мотивам «Сильвы».
К этому времени из 2-3 классов были вынесены столы и там начинались танцы (Убей Бог, не помню, под какую музыку, но точно – не радио и не живое исполнение).
Кстати, раз в неделю в этом зальчике для желающих бесплатно демонстрировались старые документальные ленты, что способствовало расширению нашего кругозора. Показывали, что давали. Так я познакомился с некоторыми «стариками» МХТ (Тарханов) и принципами реставрации художественных полотен и некоторыми памятниками архитектуры Владимирской области – других тем не помню
Эти торжества-отдушины были редки, но популярны. Особо праздничных нарядов тогда не было, приходилось чистить и гладить то, что носили ежедневно. Выделялись девушки из обеспеченных семей (были и такие), демонстрировали свои обновы, чувствуя неприязнь – держались особняком, считались «задаваками», но привлекали к себе внимание остальных девчонок, стремившихся преобразовать свои скромные платьица под фасон модных нарядов.
Привлекали эти мероприятия и другую публику – шпану,  стремившуюся играть в коллективе весомую роль, (среди поступивших их было намного, но гонористые: прилюдно матерились, открыто курили, затевали ссоры и драки, мусорили, грубили преподавателям, презирали сверстников, подворовывая у них), подтягивались и  местные.
Помню один из моментов, когда входной контроль из старших студентов пытался запретить вход на вечер одному из таких приблатнённых первокурсников с фиксой «под золото» во рту, в морской фуражке с крабом, тельнике под кургузым пиджачком и клёшах (дань морскому регламенту Питера) – типичном «прикиде» хулиганов младшего звена. В нагрудном карманчике с красным платочком (с небольшой финкой под ним, ка потом выяснилось), Парнишка уже был выпившим, да и в брюках торчала початая бутылка, которую он и не скрывал. Его не пропускали, он лез нахрапом, нагло, готов был в драку идти, на вызванного дежурного преподавателя (им оказался уже упомянутый Нахим Павлович) пошёл с ножом и даже успел им того царапнуть. Давидсон оказался смелым человеком, и так двинул нападавшего в челюсть, что тот оторопел и дал себя обезоружить.
От шпаны такого рода быстро избавились, так как она и не собиралась учиться. Тем и спасли ту часть неустойчивой молодёжи, которая, пленившись псевдоромантикой подобной «свободы», пристала к такой компании.
Встречались и конфликты на национальной почве. Помню интеллигентного еврейского юношу, А.Э., ввергнутого в специфические обстоятельства антисемитами, который стал тяготеть к компании хулиганов, с дальней целью привечавших его, вполне к середине курса обучения прозревшим и морально выздоровевшим. Я мельком видел его после окончания техникума, он отслужил в армии, и краем уха я слышал, что у него всё хорошо.
Ещё одна «социальная» особенность запомнилась мне с техникумовских времён – стенная газета «Знай газы!». Начала она сою жизнь на технологическом отделении (отсюда и название), а её организатором и идейным вдохновителем был Зам по учебной части, преподаватель технологии нефтегазопереработки Кирилл Николаевич Кюнер.
Не знаю, какова была эта газета раньше, но при мне это были вдвое склееные листа ватмана с заметками из студенческой жизни и разнообразными оформительскими выкрутасами. Редактором газеты был студент-старшекурсник Володя Ясиновец, который и привлёк материалы из других отделений, так что газета стала общетехникумовской.
Я считаю его заслугой то, что собираемые им материалы стали касаться не только учебной тематики, но и различных общественных проявлений. Он начал помещать в газете наши, ещё не совершенные, стихи, заменять орнаменты на наши карикатуры, активно расширять круг авторов и оформителей. Когда он закончил техникум, газета уже имела формат в 4 «ватмана», вывешивалась в коридоре и всегда собирала вокруг своих публикаций любопытствующую толпу. По форме подачи материала (моё личное мнение) она чем-то походила на «Окна РОСТА». Заметки стали меньше по объёму, но информативнее на единицу площади (не надо было придумывать «воды», которая, по заведённому Ясиновцом обычаю тщательно вымарывалась из текста). Карикатуры касались обычно не персонажей, а событий. Газетой стали интересоваться и преподаватели: подходили, смотрели, хмыкали (чаще – одобрительно), но активно не вмешивались в нашу самодеятельность, что мне нравилось, хотя, по прошествии времени, я понимаю, что были у нас и перехлёсты.

4. Шкода

Азарт и сиюминутный избыток сил всегда пузырится в молодой крови и требует немедленного выхода, особенно на скучных уроках, при внезапном возникновении обстоятельств, для выражения неудовольствия и просто так, вследствие проявления «эффекта толпы». Эти взрывы-выпады могут расцениваться как шутка (среди интеллигентных людей),, как хулиганство (с  административной точки зрения) или как конфликт интересов «отцов и детей».  Они могут быть опасны и безобидны, с горькими или приятными (редко) последствиями, но это – жизнь, точнее – её эпизоды. Об этом я и хочу написать несколько строк.

Я уже упоминал о побегах с уроков кавторанга Комарова. Хулиганство? Да  –  с позиций начальства, протест – с нашей стороны. Осознанный? Да – мы же возвратились на следующие часы! И администрация поняла нас, срочно найдя замену этому преподавателю.
Нам нравились увлечённые преподаватели, но иногда сложившиеся обстоятельства складывались так, что мы и их огорчали.
Кабинет электротехники, по всем стенам – рубильники, это один из самых насыщенных лабораторий. Страстно увлечённый всем, что относится к электричеству, ментор. Он и по ФИО электрик: Мина (!) Владимирович Герц (!). Для нас, тепловиков – непрофильный предмет, поэтому нам его в расписании ставят на вечер. Мы устали, нам скучно, за окном серо и мокро. Мина стоит лицом к доске и что-то там пишет, тихим голосом объясняя свои рисунки.
Несколько закопёрщиков, перемигнувшись, берутся за ручки рубильников и, оттягивают их, не до конца преодолевая силу удерживающих ножи пружин.
По команде заводилы ручки оттягиваются до предела, ножи рубильников выскакивают из губок с треском. Мина вздрагивает и роняет мел, закимаривающие студенты очумело вскидывают глаза, девчонки пугаются по определению – но на ближайшие пятнадцать минут внимание к предмету восстанавливается, даже Мина начинает говорить более громко и внятно. После нескольких таких сеансов Мина просит не портить оборудование и его слушаются, понимая, что не цена оборудования его смущает, а то, что того попросту не достать.
Находится другое, даже более эффектное развлечение. На перемене заряжают патроны электроламп мокрой жёваной бумагой. Начинается лекция – свет горит, но по мере высыхания бумаги накал лам падает и через несколько минут лампы гаснут и не зажигаются, сколько ни щёлкай выключателем. Мина теряется в догадках: везде свет есть, в его кабинете – нет. Нужна общая ревизия хозяйства, детям – повезло, все по домам. Ревизия ничего не выявила. Утром дока-монтёр разъяснил ситуацию. Группу – на ковёр, неприятное объяснение с директором. Мина – простил.
Предмет обожания – черчение. Никакой теории, сиди, рисуй, соображай как деталь  будет выглядеть с другой стороны, и запоминай, какие поверхности с какой чистотой должны  обрабатываться. Да учись соединять детали по чертежам так, чтобы их сочетательные части подходили друг другу.
Ассортимент учебных пособий - всё с улиц, вернее – свалок. Особенность – всё малогабаритное (подъёмное), но тяжёлое – металл. Силушка из молодцов так и прёт. Оказывается, тяжелыми деталями можно перекидываться, важно овладеть теорией их ловли. Звонок на урок уже был. Но мы с другом (Серёга К.) ещё «в игре». Я кидаю ему какую-то железяку, а он, видя уже входящего препа, вытягивается в струнку, опуская руки. Кошмар! Кровь, задержка урока и урок нам на всю жизнь!
Надо сказать, что случаи «прямого» хулиганства с переходом на старшие курсы пропали вовсе. Поумнели? Что-то поняли? Конечно, да! Но какие-то позывы и остались.
Тот же Кюнер, на лекции по технологии нефти и газа, объясняет нам устройство новинки – турбобура системы Капелюшникова: «… три отсека. Здесь – мотор, здесь – редуктор, а здесь…» и откуда-то сзади бас «перестарка» Володи Бердникова: «Сидит сам Капелюшников!» Все хохочут, улыбается и Кюнер неожиданной импровизации, а нам ещё и приятно, что Володя, парень гораздо старше нас (ему к 30!), которому и науки, и общение с нами даются гораздо труднее, вдруг так проявился. Это его звёздный час, который разрушил какое-то невидимое препятствие в нашем общении. Произнесённая им фраза надолго вошла в наш обиход.
Обычай давать прозвища преподавателям, обычно – обидные, как-то не прижились в нашем обществе, за исключением двух случаев. Мина Герц так и стал, смотря по обстоятельствам, либо Миной (когда взрывался), либо Герцем, когда вдалбливал что-то полезное в наши головы.
Второй случай – казусный, касается уважаемого и любимого нами Зиновия Львовича, который в начале знакомства был для нас просто Зина-Лёва. Тяжело раненый в самом начале войны, леченый-перелеченный, он всё ещё плохо двигался. Человеком он был экспансивным, и в лекциях, весьма доходчиво, и конструкции, и принципы действия их ухитрялся объяснять максимально жестикулируя руками, ногами, всем телом и лицом. На его несчастье в это время по экранам Ленинграда прошёл фильм «Тарзан», и к З.Л. тут же прилипло имя «Чита». Звали его так не со зла, не из хулиганства, а именно за его технологическую динамику, произнося это имя с уважением и даже любовью. Он знал о прозвище, но не обижался, только грустно улыбался, глядя на нас: «Мальчишки!». Жаль, что жизнь не дала ему того, чего он по праву заслуживал.
С большим удовлетворением я вспоминаю заключительный этап нашего обучения в ЛГТТ – дипломное проектирование. Всё стало определённым. В успешной защите и красном дипломе Я не сомневался. Меня, с друзьями Сергеем и Алексеем, ждали по распределению, должности начальников теплосилового хозяйства Западного, Южного и Восточного побережий Камчатки, а это – твёрдые оклады и решение проблем с житьём, но... Судьба решает по своему.
Сразу после защиты Сергея призвали на армейскую службу. Мой дядька рекомендовал мне поступать в институт (красный диплом в то время давал право на поступление без дополнительных экзаменов). То же решение настоятельно предлагал мне и любимый наставник, причём специально оговаривал мои перспективы именно в научном направлении, потому я обещал подумать.
В тот год первенство ЦС ДСО «Нефтяник» проходило в Москве, я был членом техникумовской сборной, и, выбрав свободную минутку, неуважительно (в спортивном костюме, который тогда повсеместно называли просто «лыжным») заявился в МЭИ. Уже через пятнадцать минут я понял, что хочу выйти оттуда только с дипломом в кармане. Кстати, один экзамен, именно математику, в которой я тогда не был особо сведущ, пришлось сдавать: запасшись в библиотеке учебниками с 4-го по 10-ый классы, я 10 дней «догонял» выпускников школы, но всё же сдал её на четвёрку!
А «осиротевший» Лёшка, сославшись на престарелых родителей, добился перераспределения на малую родину, поближе к ним.

Не все выпускники «остались» в энергетике. Так, Серёга Комов, окончив после демобилизации лесной ВУЗ, стал лесным профессором, Володя Глебов – фитотерапевтом, народным целителем, Толик Соколов – известным ленинградским футболистом, а Лёвка Вакс и вовсе - морским топографом. Это у него с детства было такое хобби, на всех лекциях он рисовал слепые карты выдуманных стран и морей. Я до сих пор недоумеваю: при такой любви к картографии, чего он не перешёл в Топографический техникум, располагавшийся в здании напротив, через улицу? Допускаю только одну причину – у нас стипендия была чуть выше. Такова жизнь, в которой всё-таки большинство настоящих желаний сбываются!
 
                20.07.2025