Азбука жизни Глава 6 Часть 375 Так, как это было р

Глава 6.375. Так, как это было раньше

Даниил сработал оперативно — доставил нас в Париж так быстро, что город встретил нас не суетой, а тихим, тёплым вечером. Молодцы, ребята! Дианочка, сияющая от предвкушения, успела договориться с девочками из бутика. Всё уже ждало в особняке Франсуа, когда мы прилетели: платья, обувь, аксессуары — целый арсенал красоты, разложенный с любовью и знанием дела.

И вот я выхожу на сцену.

Эдик с ребятами замирают в лёгком шоке. Они были уверены, что при нашем бешеном графике и полном отсутствии времени на подготовку, мне придётся что-то комбинировать из старого, идти на хитрости. Дианочка, конечно, мастер таких импровизаций в крайних случаях. Но Вересов… Николай даже близко не допустил бы мысли, чтобы его Королева могла выйти на сцену повторно в чём-то, что уже видели зрители. Он не просто щедр — он точен. Каждое выступление должно быть уникальным, как отпечаток пальца. И я его понимаю до глубины души. Ведь каждый раз, выходя под эти софиты, ты поёшь иначе. Сколько бы ни исполняла одну и ту же песню, она каждый раз звучит по-новому — в неё вплетается сегодняшнее настроение, вчерашняя память, завтрашняя надежда.

И вот сейчас я пою… пою на французском. Не просто песню, а самую суть юности — её лёгкость, её восторг, её сладкую, тревожную свободу и предвкушение целой жизни, что вот-вот начнётся. Мой французский — не просто язык, это приложение к голосу, его естественное продолжение. Я возвращаюсь в тот выпускной класс гимназии, где пахло чернилами, надеждами и духами первой любви. Тогда всё было так разобщено в мыслях. Я шла в нескольких направлениях сразу: хотела продолжать погружаться в красоту французского языка в университете, но выбрала технический факультет — для дедули, для семьи, для будущего. И параллельно, не отпуская, занималась музыкой. Эдик тогда подстёгивал, подбадривал, сам уже поступив в консерваторию. История повторилась, как когда-то у Ксюши с её друзьями. Мне тогда никто не мешал в выборе — просто дали свободу, и я несла в ней всю ответственность сама.

Сделав паузу, я переодеваюсь и снова выхожу на сцену — уже в другом образе, в другом настроении. Я кружу вокруг Эдика, как бы извиняясь перед ним за что-то давнее, неуловимое, подыгрывая ребятам из оркестра одним лишь взглядом и пластикой. А потом спускаюсь в зал, к людям, и начинаю петь… петь о главном. О том чувстве, которое не нуждается в переводах, в сложных метафорах. Оно просто есть. И звучит на языке, понятном каждому сердцу.

Но вот происходит то, ради чего, кажется, и затевался весь этот вечер. Эдуард Петрович встаёт. Он идёт ко мне через зал. Неспешно, уверенно. Берёт меня за руку. И начинает петь. Он поёт не о будущем и не о настоящем. Он поёт о прошлом. О том, как всё было раньше. Его голос — бархатный, проникновенный, полный ностальгии, которая не ранит, а согревает, — обволакивает зал. В нём слышны наши общие школьные дворы, первые аккорды, бессонные разговоры, смех, который больше не повторится, и чувство, которое, несмотря ни на что, осталось прежним.

Да. Так, как это было раньше.

В этой фразе — не сожаление. В ней — признание. Признание того, что фундамент, заложенный тогда, в той «разобщённой» юности, оказался прочнее гранита. Что все дороги, все выборы, вся сегодняшняя суета и блеск — всё это выросло из того самого «раньше». И оно никуда не делось. Оно здесь. В его взгляде, в его руке, держащей мою, в этой мелодии, которая связывает прошлое и настоящее в один бесконечный, прекрасный аккорд.

Вот он, момент истины. Не в овациях, не в новых нарядах, не в географии концертов. Он — в этой тихой, всеобъемлющей ностальгии, которая говорит громче любых слов: мы всё те же. Просто стали сильнее.