Знакомьтесь - Ефим Печалица!

Здравствуйте, люди добрые – путники прохожие!

Один остался я в старой избёнке что в деревне Печалица.

Сколько мне годков-то уже? Все думают, что я из самых древних времен. И я тож так считаю. И сколько помню себя, всегда меня звали Ефим Печалица. А когда нарекли так, уже сам запамятовал.

Деревня наша большая была - в прежние времена, конечно. Печалица-то, да. И во все времена шли сюда к нам ходоки. Зачем, бог –весть! Но слухом полнилась земля, что славные жилетки местный люд пошивает и нашивает. Да. И у меня такая вот – на мне, погляди-ка! Ага! Такая, что хоть целый день в нее плачь, всё мало будет. Так, чуть-чуть отяжелеет, и всего-то!

А к утру как новая! Диво – это? Да, умели в прежние времена шить!

Так вот: шёл люд со всех селений окрест – деревень Весёлый лужок и Хохотушка, с хутора Баловень и, сказывают, даже с самого города Смехова –вона как! Шёл, чтобы принести своё горе, поплакать в жилетку, послушать жалейку да наутро налегке - в обратный путь.

Так вот и жили мы тут - в Печалице.

А сейчас я один остался. Давно уж нет деревни. Только что мой домик у речушки – тож Печалицей прозвана.

Однако ж понаехал городской народ. Отстроился. Кругом дачи да усадьбы, ворота выше, стены толще, людей больше…

И горестей немало. У людей-то!

Я вот выйду поутру да сяду на заваленку. Дорога против меня. Люди идут, люди бегут, люди едут – спешат всяк по своему делу.

И вот идёт мимо моего дома человек, видит – дед сидит. Я, то есть. И, почитай, каждый подходит да сказывает:

- Ты, дед, не нужно ли чего? Как же ты тут один-то? Жалко, мол, тебя старый! Ты уж не помирай, не подведи общество – больно колоритный ты персонаж!

А я в ответ:

- Ну коли так, повременю. И до чего ж я рад человеку хорошему да с добрым-то словом, пусть и прохожему! Нужды у меня никакой нет, а вот, садись, милый друг, баба ты есть иль мужик, всё одно – мне приятность!

Скамью я для гостей сделал – да-а-авно уж когда. Жалейка называется. Только сядет на неё человек, всё, что есть горестного – всё выскажет. Ну, известное дело, когда и поплачет. Деду в жилетку. Это ничего.

А я слушаю да козью ножку кручу – самосад в прошлом годе отменный уродился. Случается, когда и чаем угощу – так у нас в Печалице с давних пор заведено.

Жду, когда выговорится путник, утешится, прокашляется от дыма табачного и притихший до дома пойдёт.

Ну а я про то вам сказ сказываю. Бывает, чего забуду, иль привру – вы уж не злобитесь на меня: мож старый я, а мож так повелось тут у нас в Печалице.



***

В ПОИСКАХ НАСТОЯЩЕЙ ЛЮБВИ

Был такой случай, рассказала мне на исповеди одна ходатаица.

Я солидная женщина-руководитель. Была в прекрасном браке, но не заметила, как пролетели счастливые годы, как ... муж стал ходить «налево».

Поговорила с ним.

Ответил мой любимый:

— Ты располнела. Словно колобок. А для мужчины - женщина как допинг. Ну посмотри на себя — какой ты допинг?! Ты же прямой путь к моему диабету!

— Негодяй! Изменник! — выгнала его. В одних трусах.

Время идет. Тоскую.

А в моем учреждении мужиков - только один «новосельцев» - тихий, одинокий, лет 55, но некрасивый и горбатый программист. Ну как-то нет других - одни дамы.

Мне говорит подруга:

— На сайте ищи!

А я ей:

— Да как же — город-то маленький?! Все на виду. Меня увидят - это ж позор!

Та в ответ:

— Ты себя молодую на фото выложи - не узнают!

— Что-о-о? — я на неё набросилась...

Ну, в общем, я ее поколотила немного. Исключила из числа подруг. На время. Пусть подумает хорошенько - нужно за языком следить, хоть ты и женщина.

Потом всё же решила в анкете на сайте знакомств фото дочери разместить, ей только 22 года стукнуло. Прекрасный возраст!

Дочь - вылитая я в молодости. Ну, разве что, я чуть-чуть красивее была.

Результат меня разочаровал. Писали всякие кретины. Я их просто игнорировала.

Совсем было отчаялась, как вдруг однажды зашел ко мне на страничку один красивый парень. Ммм! А уж умный какой - такие мудрые вещи пишет, изящные комплименты, стихи... Я прям не могу!

Договорились о встрече. На улице около фонтана.

Стою. Рассматриваю фонтан. Люди проходят, оглядываются на меня. Зима ж на улице. Ну а я, вроде, случайно тут - у фонтана.

Думаю, парень придет, а я его узнаю - он-то меня не видел в реале. Если сердце ёкнет, подойду. Включу всё обаяние. Все чары. Уведу. Угоню. «Ну и что же тут криминального»? И т.п.

И тут я заметила, что вокруг фонтана словно крадучись шагает и озирается
согнутый в три погибели какой-то мужичок. Пригляделась — да это ж наш программист!

Ну я лицо - в воротник. Чтобы не заметил. Но куда там: тут такая одна у фонтана в снегу, он издалека увидел - ковыляет.

— Здрасте! — говорит. — Вы чо тут?

А я:

— Добрый вечер! - отвечаю. Так, мол, просто. Хожу, любуюсь. — А вы что ж?

— Я, — говорит, — тоже люблю после работы у фонтана погулять.

И как-то странно и пристально на меня посмотрел.

Мне вдруг стало так стыдно. Не знаю, почему. Но я ведь руководитель!
Авторитет. Набралась духу и, чтобы «не упасть в... снег лицом», я на него
строго, как начальница, взглянула.

— Гуляете, значит? У фонтана? Ну-ну! То-то я погляжу, вы всё время на работу опаздываете!

А сама думаю, что я несу: он приходит раньше меня и даже когда я иду домой, остается в своей каморке. Так почему же он сегодня здесь?!

Программист захлопал глазами и ещё больше ссутулился, но промолчал.

Ну мы постояли молча, постояли минут десять. И разошлись...

***

- Я вот за советом к вам: что мне делать-то? Время же моё идёт, и даже скорей - совсем уже уходит!

Оказалось, что тот «прекрасный юноша в анкете» на самом деле сутулый программист из собеса, которым руководила моя гостья.

- Молитва, матушка! Да. Терпение и смирение. И пост.

- Да ведь я...

- ...и пост! Ну, ступай с богом!

Продолжение следует...



***

ВЕРНОСТЬ

Отступило море
Вихри гонят соль
Ждет упрямо Грея
Бабушка Ассоль

Спутан белый локон
Платье в лоскутах
Где-то бригантина
Превратилась в прах

Скроют веки горе
В голубых глазах
Вместе будут двое
В бесконечных снах

И полоской моря
Вновь бежит босой -
Дождалась героя
Девочка Ассоль

-– Как же бабе одной в деревне-то, а? Пропасть! Эх, Зинка! До чего же ты страшная уродилась! Просто кровь из глаз, - говорила бабушка внучке перед кончиной. – Ну что ж теперь: не красна изба углами, а красна пирогами. Помнишь, как я тебя учила пироги печь? Нет? Вот я напоследок напеку – не простые пироги, а с заговором на хорошего жениха. Так ты вот, смотри, не прогадай!

Зинка, и вправду, уродилась неудалая: худая, длинная как палка, лицо в конопушках, волос толстый и рыжий как ржавая проволока. В общем, в хозяйстве такую никому даром ненадоть.

Но Зинка бабке не верила. Когда бабушка пахала поле, внучка крутилась перед зеркалом и от восхищения цокала языком – ай да красавица!

Перед тем, как отдать Богу душу, бабка дала строгий наказ: чтоб, мол, кого попало заветными пирогами не кормила. А всего лучше - пригласила бы к столу председателя колхоза.

Зинка побожилась исполнить родительскую волю, но в тот же вечер накормила Ваньку - соседского паренька. Взяв с него клятву никому об этом не говорить, Зинка иногда подкармливала Ваньку. Девке жалко было его. Хотя пирогов было не очень жалко, ибо молодость щедра, но кормила не досыта. Всё-таки, не ровня ей, а значит - не в коня корм. Потом выпроваживала Ваньку огородами, чтоб, значит, никто не видел.

А вот суженный всё не шёл.

Как-то увидала Зинка - председатель в телеге едет с поля. Взяла тарелку с пирогами, да и у окошка села. А сама-то губёшками их обдувает - делает вид, словно только с печи сняла.

Зачуял председатель запах лакомый, взял да и зашёл. Важно осведомился, а не подают ли в доме сем свеженьких пирогов. Зинка согласно закивала, вся раскраснелась и поднесла тарелку.

Председатель попробовал немного, крякнул от досады. Дескать, надо же – малость подостыли. Да и, вишь ты – как будто и аромату в них меньше стало.

Но перед уходом пообещал подумать, не начать ли столоваться отныне у Зинки, потому как жена ещё хужее готовила.

Зинка так обрадовалась, что вечером погнала Ваньку со двора, едва он ступил на порог - пришёл, мол, поужинать. Ванька расстроился и через это случилось у него несварение.

Ждала Зинка председателя и провела в томленьи много дней. Она плакала, но утешалась тем, что тарелка с пирогами почти полная, да пироги ещё тёплые.

И всё-таки, председатель больше не приходил. Ванька тоже. Видать, обиделся.

Из конторы, правда, нанёс визит агроном, а следом и счетовод. Люди они были вежливые, но пожилые и нездоровые, без аппетита. А посему регулярного питания не искали.

Одна радость - в уборочную забегали шофера с городской автобазы. Но есть им было некогда – так, слегка понадкусали, обратно в тарелку побросали, да опять в дорогу.

Шли годы. Кажись, уж сорок пять ей стукнуло. Тоскует Зинка у окна. Сжалилась соседка-старуха да подсказала: ей, бога! - пироги будут вкусны как двадцать лет назад, ежель поставить их на окошко и подогреть на солнце в хороший день.

Дескать, пусть все видят, что хозяйка она добрая и пироги отменные. А коль погода будет жаркая, то и тёплые.

И вправду, на запах скоро потянулся конюх. Но Зинка сдуру прогнала его со двора.

Потом повадился Сенька – тракторист. Делать нечего, пришлось угостить. Тот поморщился. Сказал, что как закуска пойдёт, но только к очень серьёзной пьянке.

Затем вернулся конюх. Зинка долго выбирала, кто из них лучше нахваливает пироги, но они оба всё больше хвалили водку.

Однажды утром Зинка обнаружила, что пироги засохли. Это её очень удивило, а ещё больше испугало: как же пропасть добру?!

Зинка схватила тарелку и понеслась по деревне, забегая в каждую хату – нет ли едока. Поначалу-то деревенские бабы испугались, что мужики оставят домашнее питание и будут у Зинки харчеваться. Даже хотели ей тарелку разбить.

Но мужики сами разбежались от Зинки - уж больно пироги черствые. Догнать мужуков Зинка, конечно, не смогла. Потому как немолодая и скорей даже старая - бегала плохо.

Села тогда Зинка на завалинку и горько заплакала. А сухари она по дороге все растеряла. Так, остался один огрызок в тарелочке.

Тут глядь - Ванька подошёл. Сел рядом. Взял сухарик да в рот. Хрусь! – и у Ваньки последний зуб отвалился. Тут у него слёзы-то и ручьём.

Подивилась Зинка, да руки в бока:

- Ты что, Ванька, сморщился? Так уж ли плохи мои пироги?!

- Да разве в них дело, Зинка? - отвечает Ванька. - Пироги-то мне и раньше были без надобности.

Всё потому, что большое у меня к тебе чувство.



***

ВЕДЬМА И ТАКСИСТ

Сегодня приходил служивый. В штатском. Наш, деревенский.

- Грешен я, отче!

- Давай, без вступлений тут! И покороче – вишь, сколько понавалило за выходные? И-эх! – махнул я рукой.

Тот огляделся. Народ разом притих. Ну это понятно: власть она и в «гражданке» власть.

- Сомневаюсь я. Нарушителя отпустил. Ваську из Смирновки. Друга детства. Не отпустил, а, вернее, довез до дома.

- Это ж как понимать?

- Да ведь признаков опьянения не было. Ей богу, не было. Документы в порядке. Но вид…

- Какой вид? Ты давай по порядку, не перескакивай!

- Есть! Вчера это было. Смена уже закончилась, я уже собрался ехать на «базу», вижу, знакомая «телега» мчит. Торможу Ваську. А у него - глаза … Ну просто - одни глаза! Шальные. Вооот такие! – он развёл руки на всю ширину.

- Да ну?

- Да чтоб мне…

- Ну-ка, потише!

- Есть! Я его спрашиваю: гражданин, вы себя хорошо чувствуете? То есть, как положено.

- И?

- Плохо мне, Иван, - отвечает. - Отвези меня домой. Тут двести метров осталось. Не пил, я вот те крест, не пил. Я же из «седла» не вылезаю. Но не перерабатываю. Честное слово! Это ж моя единственная работа - не хочу её потерять.

Я ему:

- Ладно, бросай свою тут. Садись, довезу!

Запаха не было. А чтоб «веществ» употреблял, так он никогда – уж больно строг был дед. Он же его один воспитал. Вот помер по осени.

- Ты давай про свои! Дед уже своё отгрешил, царствие ему небесное! Хороший был человек.

- Вот и я говорю: Васька весь в него. Довёз до дома. Вижу, идти не может.

- Мож в больницу тебя? – спрашиваю. – Что случилось-то?

Он и отвечает:

- Не надо! А было со мною вот что.

Невеста Васькина уехала в город. Хахаля себе нашла. Васька грустил-грустил. Тоска его одолела.

Говорит, не могу – все в деревне напоминает о ней. И запах ещё в доме ее стоит. Как выйду в поле, так вспоминаю, как с милой по нему бегали, по траве катались, потом до темени жаворонка слушали, а в ночь - коростеля. Мечтали, на звезды смотрели...

Уехала она на учёбу в город и забыла его вскоре.

Вот Васька потосковал, да вслед ей в город тоже подался.

Нашёл её. С хахалем. Ну, повздорили. Дал тому по мордасам. Ваську «закрыли» на 15 суток. Там он охолонился малость.

Чтоб не дурил, я его в такси пристроил - вижу, в деревню уже не вернётся. Пропал человек.

Так-то вроде всё как у людей. Работал Васька таксистом, жил один в общаге. Не пил. Не курил. И всё такое.

И вот однажды к нему в машину подсела бабёнка одна. Возраста не разобрать, но вся такая ухоженная и очень вежливая.

- Я, - говорит, - собачкам бродячим корм покупаю. Жалко их. Так вот, молодой человек, не могли бы вы мне помочь погрузить несколько брикетов мороженных пупков да ножек.

Васька видит, что женщина приятная. Отчего же не помочь. Съездили они на птицефабрику. Загрузились. Отвез он ее домой, а дом у нее за городом – не дом, а дворец. Помог собачье питание в сарай занести.

- Где собаки-то? - спрашивает.

- Да вот тут, в лесу за околицей, - ответила эта загадочная дама.

Дает Ваське щедрые чаевые. Очень ласково смотрит и спрашивает:

- Вижу сердце у вас доброе, Василий! Да злые люди поранили его. Вы не переживайте, все у вас будет хорошо!

- Откуда вы знаете, - не поверил Васька.

- Я вижу так, - отвечает она. – Вы не возражаете, если я к вам ещё обращусь? Вы не переживайте, я вас часто беспокоить не буду!

Васька-то, добрая душа, растаял. Ведь ласки уж не видал никогда.

Где там: родителей он не знал – те рано «ушли», а дед… Ну что дед – мужик он и есть мужик.

Короче, Васька дал свой номер этой милосердной женщине.

Продолжение следует...



***



В ГОСТЯХ

На Покров, кажись, это было. Ага! Как сейчас помню. А мож и нет. Да только весть до меня дошла - овдовела Фроська. Я-то сам уж да-а-авно бобылём.

Дай, думаю, вечерком в соседнее село сбегаю. К бабке на «глядки». К Фроське
этой. Попроведововаю. Мож, по хозяйству чего помочь?

Нарядился я весь в парадное, цветочек в картуз, как есть - жених.

Прокрался огородами к Фроськиному дому, да только к ограде подошёл, как собаки набросились. Я их клюшкой-то гоню, а сам слышу - дверь в дому скрипнула. Кто-то стоит на крыльце с фонарем.

- Ой, - смешком запричитала бабка, - это кто ж к нам пожаловал? Афанасий
Кузьмич, ты что ли? Что ж как тать в нощи?

- Да, я, Ефросинья Ивановна, рядом проходил. Гуляю перед сном. Дай, думаю,
загляну, коль оказия вышла.

- Это ты, дед, верно сделал! Вот, возьми лопату... Да не эту! Вон ту, побольше! Ага. Ты вот - хоть бы снежок кругом дома откидал. Не зря ж, поди, ходил - вот, развейся малость!

А сама ласково так на меня смотрит.

- Чёрт меня дёрнул, - ругаю я себя, да второй час снег кидаю. Вот уж луна в небо выкатилась, звезды насыпались.

Слышу, дверь опять скрипнула. Выходит Фрося, вся румяная, щёки горят, аж пар от неё клубами.

- Ты что ж в дом-то не идёшь? Чо на морозе маешься? Аль меня боишься,
старый? Чай, не укушу? - и хитро так улыбается.

- Дак я это... Я ничего. Да вот беда - промокли лапти.

Она мне рукой машет:

- Дык, давай, заходи! Я их в духовку-то? Печь всё одно затопила. Ужин вот тебе готовлю: слышь, как шкворчит?!

А сама лукаво так поглядывает. Груди-то, каждое - с ведро, руками подбила вверх, глазки у ей как салом помазали - блестят да с поволокой. Охоча, видать, до лакомого.

Ну я и зашёл. Чо ж не зайти?! Руки-ноги не гнутся, продрог весь.

Стоит Фрося у печи, подбоченилась, а в глазах её огоньки скачут:

- Скидавай, Афоня, лапти! В духовке-то они враз просохнут. А, дед? - подмигнула Фроська, обернулась ко мне спиной, наклонилась и распахнула духовку.

Смотрю я: духовка у Фроси - что надо! Мне б самому согреться, чо уж лапти-то!

А хозяйка глазом косит: останусь иль домой пойду. Хитра!

Я рассудил: однако ж дело говорит, хоть и баба! Покладу-ка я их туда, лапти-то. Пусть, стало быть, сохнут. А я погощу маненько.

Гляжу, и впрямь уважить меня надумала: на печи свинка в сковородке спорится, шкворчит; картошечка толченая в чугунке пар пускает; в миске огурчики малосольные томятся да хлебушек добрыми ломтями нарезан...

Запах стоит, аж внутре свело! М-да-а-а! Это ж пока ужин поспеет, делать-то что?

Огляделся. Изба как изба.

Только что на столе портрет: мужик с бородой. В черной рамочке. Спокойник - муж, значит. Новопреставленный. Рядом четверть самогону. Я на Фросю глянул.

- Обождал бы чуть? Скоро рагу поспеет, - мне поперек говорит.

- Да я так, помянуть. Ну и для сугрева.

Фрося мне согласно кивает у печи, да в зеркало прихорашивается.

Иду к столу, нолил в стакашек и жахнул. Вот хорошо! Даж на озорство
потянуло.

И пришла мне на ум такая шкода: почём время зря терять, подборю лучше бабку? А там, глядишь, и аппетит нагуляем. Всё веселей.

Подхожу к Ефросинье Ивановне эдаким гоголем да глаз прищурив.

- Чот, Фрось, продрог я весь! Мне б погреться!

- Эка, какой ты неугомонный, Афанасий! Я прям на тебя удивляюсь: двужильный ты, что ле? - вижу, Фроська не против.

- Да найдётся у меня жила, хоть и одна, да найдётся - не боись! - и, значит,
приступаю.

Она чуть толкнула меня:

- Дров подкинь, коль замёрз! - а в глазах ее пламень заполыхала. Вижу, Фроська прям вся в огне. Но вдруг глаза опустила, пошла к столу. Перекрестилась на образа и обернула портрет к стенке.

Я вижу: дело деликатное. Иду к печи - дай-ка, вроде, дровишек добавлю. Закурил.

И тут она меня сзади хвать за ...

В-общем, мы это... на лавку сели и давай обниматься.

И вдруг чую: жуткий дух! Чо ж такое - неужто бабушка пропала?! Вроде, не
старая ж совсем?!

Открываю глаза - ну просто сил нет: смрад, хоть плачь, хоть святых выноси!

- Ой, - вопит моя подружка-старушка, - ой-ё-ёй, видать свинка-то подгорела!

Мы вскакиваем и бежим скрозь гарь к печи!
Глядь на сковороду: рагу из борьки-хряка всё шкворчит, почти готовое. Всё в порядке.

Дак откуда ж дым?

Нырк я в духовку, а лаптей моих и нет!
Одна видимость. Сказать вернее - не зги не видно. Но что характерно, от вони аж ноздри рвёт да глаз режет...

- Слышь, дед - вопит бабка - так это твои лапти дымят!

Это я и сам понял. Пропали лапти. Вся как есть в дым ушла моя обувь.
И до того мне обидно стало, уж в грудях заныло: я тут весь вечер снег метал, а
мне такая благодарность?

Да тут она ещё визжит:

- От твоих портянок у меня прям пелена с глаз спала: не мил ты мне более! Вонь от тебя, что от твоего козла! Тьфу!

А сама так сморщилась, словно ей все 100 годков, ага!
Бе-е-жит, окошки распахиват. Да руками машет, что твоя мельница.

Ну я тогда ещё гордый был такой:

- Да и ты не шибко хороша, Фрося! В-общем, ухожу я от вас! Увольте!

Выпил я с обидки ещё стакан, даже закуски не нужно: дымища да вонища - хоть ножом режь! Сгорели лапти. И портянки с име.

Выхожу я на цыпках до крыльца, а во дворе - всё село с вёдрами сбежалось.
Добровольное, стало быть, пожарное общество.

- Свят, свят, свят! Да ты ж глядь! - орут бабы - Да это ж чёрт к Фроське
сватался!

А мужики - хвать вилы, да и за мной!
Тут я ноги в руки и бежать!

Отбежал с версту, да как сзади крики стихли, упал под куст и огляделся.
Лежу, дрожу и думаю: зачем побежал? Я ж весь в такой саже, что с двух шагов в ночи не разглядишь!

Вот так - несолоно хлебамши, срамом покрытый, побрёл я босым по снегу восвояси.



***



ПРО ГВОЗДИК

Жила-была баба. И ходила баба по воду.

Хороша вода в колодце, да ведро цепляется внизу. Руки прежде выдернешь, чем воды попьёшь.

Вот воды стало мало. Баба наклонилась в колодец и упала. Ушиблась чуть - звёзды в глазах. И средь бела дня.

Оно, конеш, красиво. Только домой надо. Покликала баба людей из колодца - никто не идёт. Погоревала и давай шарить по стенкам - выбраться захотела.

Смекнула: ведро опрокинь — и можно на него повыше встать.

Щуп-щуп руками - в стене гвоздик. Вот он, окаянный, что мешал ведро сполна поднять.

Хлипкий с виду, но все ж ступень.

Исхитрилась баба на него опереться да наружу аки ящерка выскользнуть.

Вот радости-то было! И зареклася баба больше в колодец шибко не клониться.

Но гвоздик ей всё досаждал. И навешала баба на него все обиды.

Мол, воды толком не набрать - вся расплещется. Ведро тож царапает. И вода как будто ржой пахнет - противно скрипит на зубах.

Не стерпела - позвала соседа: тот жердью сбил его, постарался.

Прошли годы. Качнуло бабку у колодца - вновь она на донце очутилась. Те ж звёздочки - да средь бела дня. Красота!

Пошарила по стенке — а гвоздика-то нету.


***