Валаам - Глотающий народы

                ОТ АВТОРА

         В детстве просматривая религиозные мультфильмы, я уже знал про Адама и Еву, Ноя, а также пророка Моисея, который вывел свой народ из рабства. Одни и те же картины из Священного Писания были сотри раз пересказаны и их, пожалуй, знает человек, который далёк от религии. В юности я читал только Евангелие и не касался Ветхого Завета. Однажды я всё же взялся за сей нелёгкий труд, какого же было моё удивление, когда я узнал, что помимо видимого широкой общественности там были события, которые не афишировались. Скажем все знают, как израильтяне обрели свободу от рабства и ушли в пустыню, но мало кто знает, как они выходили из неё. Почему превратившись из рабов в грозную военную силу, они не пошли мстить своим бывшим угнетателям, а стали завоёвывать землю устраивая геноцид народам, которые им были родственниками и в сущности не вредили им до этого времени? Таких вопросов было множество.
      Дойдя до Книги Чисел, я прочёл интересный фрагмент про пророка Валаама. Нет стоит путать с островом, эти имена никак не связаны и являются совпадением.  Прочитывая раз за разом эти удивительные строки, а именно главы 22-24, я не мог не поразится тем противоречиям, которые были заложены в них. Если самому читателю будет интересно, то он может без труда прочесть пару страниц, хотя моя книга построена таким образом, что можно читать её как отдельное целостное повествование. В особенности, меня удивил фрагмент с говорящей ослицей. Этот фрагмент, так сильно, по моему мнению, выбивался из общей логики рассказа, что я, словно, не веря своим глазам, перечитывал его раз за разом.
      Естественно, как человек далёкий от религиозной грамотности, я обратился к людям учёным в этом вопросе и какого же было моё удивление, что большинство из них вспоминало именно про говорящую ослицу, при этом вполне могли забыть о самом пророке и остальном повествовании данного фрагмента Писания.
    Не буду описывать моё разочарование. В своей повести, я изложил свой субъективный взгляд на события данного фрагмента. В книге собирательный образ из множества источников, которых я затрудняюсь указать, за исключением пожалую лекции теолога Мациха Л.А., который изложил весьма интересный взгляд на данный фрагмент. Позже я не раз проверял его слова и чаще находил, что события, описанные там по большей вероятности, происходили именно так.
Автор не имеет цели оскорбить кого бы то ни было, а выражает своё субъективное мнение по данному вопросу.  Повесть написана в художественной форме доступной для прочтения как человеку знакомому с тематикой, так и случайному читателю.
В подготовке книги выражаю благодарность первому редактору Александру Сардо, который весьма точно указал мне, на ошибки в повествовании и буквально «боролся» за произведение.


                Глотающий народы



                Часть I


                Глава 1. Копьё Пинхаса

 
                ...изгонит Господь все
                народы сии от лица вашего,
                и вы овладеете народами,
                которые больше и сильнее вас.
 
                Ветхий завет. Второзаконие 11:23
 

     Пустынная ночь была необычайно темна. Даже огромное покрывало звёзд не давало ни малейшего света на поверхность земли, лишь поднявшаяся к середине ночи луна отогнала тьму своим тусклым светом. Только тогда привыкший к темноте глаз человека смог различать что-либо.
     Холод — вот кто властелин ночью в пустыне. Всепроникающий и вездесущий, он готов сомкнуться над любым беспечным земным существом. Порою казалось, что холод здесь вечен! Нет солнца с его теплом и светом, и нет вообще какого-либо движения, а есть лишь эта вечная ледяная тьма под звёздами. Впрочем, днём, когда бело-огненный диск разогревал пустыню, сознание не могло допустить мысли о ночном холоде.
     Огромный лагерь кочевников стоял здесь уже несколько дней. Он был настолько огромен, что окружить его повозками и телегами по обыкновению не имелось возможности. То тут, то там ряды простых жилищ не были защищены ограждением.
Впрочем, в защите лагерь не нуждался — скорее наоборот. Именно стан кочевников наводил страх на все окрестные народы и их царства. Словно рой саранчи, они могли содрать всю тень цивилизации с этих мест, обглодать их, уничтожить, оставив лишь разрушения и пепел. Сам лагерь не нуждался в защите, но он охранялся и охранялся образцово. Все воины в нём были дисциплинированы, словно это не простые пастухи с оружием, а телохранители самого фараона!
Пинхас, сын Елеазара из числа колена Левия, стоял на страже одиноко расположенной скинии  в самом центре лагеря и всматривался в темноту. Было необычайно тихо — так тихо, что становилось возможно в этой тишине различить звук собственного дыхания и биение сердца. Ни человеческий голос, ни звуки скота, ни надоедливые мухи или даже вечный пустынный спутник — ветер, не тревожили ушей ночного сторожа. Его сухое молодое тело было закалено жарой и холодом, бесконечные переходы сделали его жилистым и сильным. Пинхас мог легко обходиться без воды, вдвое дольше, нежели жители этих мест.
Рост его составлял чуть более четырёх локтей . Торс воина был облачён в старый кожаный панцирь поверх льняной накидки, опоясывающей тело. Сверху Пинхаса покрывал шерстяной верблюжий плащ, спасавший от ночного холода. Ноги обуты в сандалии с деревянной подошвой и кожаными тёртыми ремнями, кои на ночь облачались в козий мех. Космато-чёрная голова с кудрявыми прядями не была покрыта. Волосы росли на всём лице, за исключением области тёмных больших глаз, кончика носа и лба. Невысокая фигура на коротких и крепких ногах не выдавала в нём опытного воина. Руки его отличались тем, что, казалось, поверх жил и костей их обтянули грубой ороговевшей кожей; так, сядь на них муха или другое насекомое, Пинхас вряд ли почувствовал бы это. Вместе с тем видны были все сухожилия и мышцы, как будто в теле его отсутствовали мясо и кровь. Сам же вид воина не вызывал страха. Оставь он снаряжение, то более походил бы на пастухов этих мест, нежели на часть Великого Воинства Господа.
     Оружием сыну Елеазара служило копьё с железным наконечником, которое он приобрёл своей смелостью в последней битве, деревянный большой щит, бывший ему опорой в дозоре и защитой в сражениях, да короткий прямой меч грубой работы, притороченный к кожаному поясу и вложенный в ножны.
Пинхас был сыном первосвященника, но отец не выделял его среди прочих. Он считал: Господь сам изберёт себе лучшего служителя. Итак, жизнь воина мало чем отличалась от жизни других левитов, кроме того, что по праву крови он не мог, подобно остальным, служить Богу в скинии.
В тишине и неподвижности страж стоял уже более половины ночи, звёзды были ему безразличны, как и луна, потому мысли воина были направлены вглубь его самого, и думал он о последнем своём сражении…
 
                * * *
 
   Войско владыки амореев Сигона  стало на пустынной равнине близ Иааца. В середине, сияя железом, стояли его лучшие воины! Армия построилась широкой полосой, по флангам россыпью расположилась конница, имелись и колесницы в промежутках между рядами. В самом центре, в окружении телохранителей, в блистающем от золота доспехе возвышался сам царь.
Против войска Сигона выстроились более многочисленные израильтяне — стояли не так широко, но имея больше рядов. По приказу первосвященника Елеазара часть левитов, не занятая в охране святынь, расположилась меж коленами Израиля. Позади войска на песчаном холме расположился Моисей в окружении старейшин. В отличие от царя амореев, одежда его мало чем отличалась от одежд остальных сынов Иакова.
Рёв аморейских труб огласил поле битвы сигналом атаки. Железный отряд единым порывом выкрикнул имя своего царя, не знавшего поражений. Одним жестом Сигон отдал приказ, и вся пехота мерным шагом, соблюдая строгий порядок, двинулась вперёд.
     Пройдя пятьдесят шагов, солдаты остановились. Прозвучал повторный сигнал, и колесницы перешли на бег. Крики возничих, понукавших лошадей, разносились на всю равнину наравне с лязгом колёс. Пехота снова двинулась вперёд, сначала шагом, а потом почти бегом.
Израильтяне были неподвижны и молчаливы, словно перед ними вовсе не было армии врага.
     Колесницы достигая их линий, врезались в самую гущу. Пехота сынов Иакова своими телами останавливала лошадей, а возничих сбивала камнями и дротиками. Пленных не брали. Короткая схватка, предсмертные крики — и Сигон лишился боевых повозок, наводивших ужас на все окрестные царства. Место же убитых израильтян тут же было занято другими воинами.
Пешие солдаты амореев продолжали свой размеренный марш. За тридцать шагов по сигналу труб они вновь остановились, метнули дротики и выпустили стрелы. В то же время раздался новый сигнал — и пехота уже бегом лавиной ринулась на стоявшего неподвижно врага. Одновременно с этой атакой рассыпанная по песчаной равнине конница стала обходить армию Моисея. Из пращей израильтян полетели камни. Снаряды неизменно находили свои цели среди плотного строя всадников. Сквозь пыль слышно было ржание коней: теряя наездников они приходили неистовство. Некоторые из скакунов падали, поражённые стрелками Моисея. В целом же благородные воины оказались не готовы к смерти и увечьям, один за другим они выходили из боя. Остальные, видя, как сильно поредели их ряды, атаковали фланги не так уверенно и были быстро отброшены.
     А вот первый натиск пехоты был действительно ужасен. Не даром Сигон носил своё имя! Смяв первую линию врага, аморейцы продолжили наступать. Впереди шёл закованный в железо отряд. Он наносил страшные потери израильтянам, сам же едва меняя одного воина на пять поверженных врагов. Видя прорыв первой линии войск Моисея, сам царь Сигон с отрядом всадников устремился в него, дабы развить успех своей пехоты.
     Пинхас же стоял во второй линии и в битву пока не вступал. Он наблюдал, как железные воины проламывают строй их отцов и старших братьев, стоящих перед ним в пятидесяти шагах. Видел, как гнётся их линия, как гибнут сыны Иакова, меняя свои жизни на жизни врага. И вот, поднимая облако пыли, в брешь устремилась блестящая конница амореев во главе с царём. Уже был разорван строй, и, казалось, ещё мгновенье — дрогнут израильтяне и обратятся в бегство. Их некогда прямая линия превратилась в «островки», где находили они смерть под ударами аморейский мечей.
В то самое время, когда передовой строй израильтян оказался прорван уже в нескольких местах, ко второй линии их войска подошёл человек. Это был сам Иисус, сын Навина, храбрейший и прославленный среди пустынного народа.
Нет большего счастья для воина, чем пойти на праведную смерть во главе с командиром, которому ты доверяешь свою жизнь, и с верой в Господа, коему ты вверяешь душу!
     Не было труб в стане Моисеевом. Команды Иисуса передавалась от сотников к начальникам десятин, и вторая линия израильтян пошла на железную пехоту амореев.
Пинхас поднял свой щит и тяжёлой поступью с остальными воинами начал движение вперёд. Вот он уже смог различить лица солдат железного отряда и выбрал своего врага, жаждая поразить его. Противник тоже заметил Пинхаса. Весь закованный в броню, покрытую кровью своих врагов, амореец нацелился и ударил копьём. Левит закрылся щитом и отвернул в сторону.
Наконечник пробил защиту и то ли затупился в ходе сражения, то ли сил железному воину уже не хватало, остановился перед телом израильтянина. Бросив щит, Пинхас лишил своего противника копья и поразил его своим дротиком прямо в лицо с быстротой, с которой охотник поражает дичь. Враг, падая на землю, увлёк за собой левита.
     Сзади уже напирали следующие ряды, и сын Елеазара оказался на земле. Он пытался подняться, но каждый раз его сбивали с ног свои же собратья.
В голове Пинхаса промелькнула только одна мысль: «Примет ли меня Бог в своём войске, если я погибну не от руки амореев, а будучи растоптанным своими же?..» От этой мысли так горько сделалось в душе его, ибо он желал либо жить в народе своём, либо, погибнув в бою, попасть к своему Богу. Тень сомнения смутила его душу.
Тогда Пинхас в бессильном отчаянии произнёс молитву — и словно в ответ на неё, увидел свой щит, лежащий в двух шагах, пронзённый копьём неприятеля. «Вот ответ от Него! Копьё врага — путь к спасению! Возьму его как опору, а не как оружие!» — приняв эту мысль, воин протянул руку, схватил торчавшее древко копья и мощным рывком поднялся на ноги.
Вокруг него наступали воины, которых он уже не знал, его отряд ушёл вперёд. Вынув меч, Пинхас занял место уже в новом строю, но вступить в битву ему было не суждено. Он чувствовал, будто бы сам Бог народа его сражается на их стороне. И тут, как бы подтверждая чувства воина, по армии израильтян пронёсся радостный клич: «Царь амореев упал с коня!» Упавший царь словно дал сигнал к отступлению. «Царь ранен!» — пронеслось над войском врага. Пусть Сигону и помогли подняться, но он решил спастись бегством.
     Побежал царь — побежало и войско, никто из начальников не смог подхватить командование. Теперь уже израильтяне гнали и поражали врагов без какого-либо вреда для себя. Вся долина была усеяна телами амореев, лишь знатные всадники смогли спастись бегством.
Тело царя нашли в стадиуме  от места, где его поразили израильтяне. Ран на нём было великое множество. То ли все они были получены в бою и он истёк кровью, то ли был растоптан своими соплеменниками в общем смятении, узнать это теперь невозможно.
     Битва была выиграна. Моисей приказал павших в бою израильтян похоронить по всем обычаям в этот же день до заката, а родственникам запретил оплакивать их. Убитых в бою врагов велел предать земле отдельно. «Они родня нам, принявшая служение богам ложным!» — говорили левиты. Противников, поражённых при бегстве, не хоронили, оставив диким зверям и птицам.
     Оружие, железные наконечники стрел и дротиков — всё было подобрано. Пинхас получил копьё поверженного врага, показав десятнику щит и убитого аморейца со своим дротиком. Начальник, похвалив, согласился. Теперь оно должно было принадлежать тому, кто убил аморейца.
Тело царя Сигона было выставлено на всеобщее обозрение, дабы все видели, что бывает с тем, кто противится народу Израиля и Господу Богу его.
 
                * * *
 
     На этой приятной мысли сторожа застал рассвет. Сжав своё копьё, он в который раз с любовью рассмотрел тонкую работу аморейских оружейников. Затем Пинхас обратил взгляд в сторону пустыни, где увидел две приближающихся фигуры. Увидел их ровно на таком расстоянии, на котором не получил бы наказания от своего начальника за не должную для охранника рассеянность.
— Стойте! Кто вы такие и какое дело привело вас сюда?! — окрикнул страж скинии путников.


 

                Глава 2. Царь Балак
 
 
     Богато царство Балака  и народ моабитский. Красивы дворцы его, мудры учёные мужи, знающие множество тайн, а женщины же прекрасны! Храмы Баала  и Ашеры  полны всякого добра, стены городов одеты в камень и возвышаются над домами. Потомки великих людей живут в городах тех. Прекрасна и столица, славный город Дибон. Колонны дворца вздымаются вверх и, кажется, подпирают само небо. Много во дворце царя Балака, сына Ципфора, золота и серебра, а простой кубок или кувшин стоят дороже вола. Воины, охраняющие дворцы и храмы, одеты в сияющие доспехи, но не воинами славен Моаб. Славен же он богатствами, что стекаются в царство и остаются там, как вода во время дождя, достигая Иордана, попадает в море. Вечный праздник царит во дворце Дибона! Пиры да веселье правят там, вино течёт рекой и нет недостатка в яствах, а хмельные красавицы услаждают взор гостей.
Красивы города Моаба! Зиккураты , ступенями уходящие в небеса и жертвенные алтари служат предметом зависти у соседних народов. Достоинство жрецов перед людьми неоспоримо, как и их сакральная связь с Баалом и Ашерой, кои являются защитниками народа сего.
 
                * * *
 
     В праздных пирах проводил свои дни правитель Моаба — Балак. Дела государства заботили его всё меньше. «К чему быть царём, если у тебя нет времени выпить доброго вина?» — шутил он часто. Подданные смеялись над его шутками и вторили царю, всячески пытаясь угодить. Всех, кто докучал царю «докладами, навевающими лишь печаль да беспокойство», он отдалил от себя, оставив только тех, кто умел распорядиться на пиру своим временем.
    Единственным, кого царь не смог заменить, был командир его армии Цеф . Старый солдат, который прошёл не одну битву и служил ещё при отце Балака — Ципфоре. Никто из иных подданных не желал, да и не смог бы командовать воинами, ибо ратное ремесло — дело не только опасное, но и тяжёлое. Даже в мирное время следить за грубыми солдатами, держа их в повиновении, было сложно — это требовало от командира много времени и трудов.
На пирах же Цеф бывал недолго, только чтобы почтить своего царя. После чего удалялся, ибо разнузданное и легкомысленное веселье не приходилось ему по душе. Впрочем, и царь, хотя и не мог не пригласить командующего войском, однако не испытывал разочарования, если тот по каким-то причинам покидал праздник, так как этот старый воин наводил на него и его гостей лишь скуку. Часто приходилось командиру терпеть от царя насмешки по поводу неудачной войны с царём Сигоном, в которой моабитяне уступили амореям город Хешбон.
    Остальные же советники, хотя и мало смыслили в чём-то, кроме карманов своих хитонов и хорошего вина, но были более любезны царю. Среди прочих выделял правитель Моаба жрецов. Он считал богов за покровителей царства моабитян, лишь к гаданиям и советам служителей при храмах относился Балак с почтением и полной серьёзностью.
    Царь и сам знал, как должен был идти дым от алтаря в знак того, что боги приняли жертву. Кроме того, владыка Моаба ведал, как правильно выбрать жертвенное животное. В важных вопросах касательно государственных дел он полагался на предсказания и слова толкователей, а также верил в своё божественное чутьё более, чем в свой разум или же реляции советников.
Доклады, хотя и делались на совете, но всё более и более приобретали формальный тон и к жизни государства касательства имели мало. Царю их было слушать скучно, а голос военачальника и вовсе вызывал раздражение.
«Вечно этот старик чем-то недоволен!» — часто повторял Балак.
«Проще вернуть дождь на небо, нежели заставить его испытывать радость, о царь!» — хором вторили советники.
Но предпринимать что-либо, кроме как сетовать на свою судьбу, пославшую Балаку такого упрямого подданного, он не собирался.
Итак, правление владыки Моаба свелось к одному сплошному празднику. Пиры сменяли обряды поклонения богам, с той только разницей, что последние проходили в величественных храмах, а не во дворце самого царя или одного из его приближённых.
     На одном из таких пиров и застала царя весть о сражении амореев с народом Израиля.
     Царь восседал на мягких подушках в окружении советников и рассказывал смешную притчу «О мудром звездочёте и говорящей ослице».
— Ах, царь, как возможно говорить с ослицей?! — веселились его подданные.
— Никому из смертных это не удавалось. Видимо, он беседовал сам с собой и бил несчастное животное за то, чего оно не говорило! — пояснял Балак.
— А в чём же подвох? — интересовались хмельные советники.
— А в том, что не стоит служить людям, слишком часто глядящим на звёздное небо и не смотрящим на землю, ибо они будут за свои мысли бить тебя! — засмеялся царь.
— Истинно так, нам боги отвели место на земле, а за небесным сводом пусть смотрит звездочёт, — веселились гости во хмелю.
Окружавшие Балака вельможи разом посмотрели на звездочёта, но тот, уже с кубком вина, был в окружении красавиц и совсем не слушал притчу, к общему смеху остальных.
     В этот момент в дверях показался муж. Одежда его не была подобающим образом подобрана под прекрасный интерьер огромного зала. Стражники сначала не желали пропускать оборванца, но один из людей в окружении царя узнал своего раба, и вестника допустили на праздник. Мало кто обратил на входящего внимание, но сам царь с некоторым раздражением посмотрел на него.
«Говори! И клянусь Баалом, если весть не достойна моих ушей, ты выпьешь два кувшина вина и будешь танцевать среди женщин на нашу потеху», — сказал царь, вызвав смех среди тех подданных, кто услышал его.
   — Владыка мой, добрую весть принёс я тебе! Царь Сигон, да проклянут боги всё его потомство, был убит какими-то дикарями близ города Иаац, — с радостью произнёс вестник, глядя на царя.
   — Ах, отец наш, этой новостью боги благословляют твоё правление! — воскликнул жрец, что сидел рядом и всё слышал.
Царь на мгновенье изменился в лице. Когда к нему пришло осознание произошедшего, он подняв чашу торжественно возвестил:
   — Да, наш враг мёртв!
   — Как же то произошло? — стали расспрашивать благовестника окружающие.
   — Это произошло в сражении, мой царь! В этой битве погибла его железная пехота, а также амореи лишились колесниц! — отвечал посланник.
   — Кто же мог разбить его в сражении? Что за народ? Я не имел вестей о военных походах, — перестав смеяться, спросил царь.
   — Не могу сказать, владыка, и прошу простить меня. Народ этот вышел из пустыни и среди народов не значится. Известно только, что дикари просили лишь разрешения у Сигона пройти по его земле. А если верить слухам, они и вовсе не желали затевать вражду с амореями, считая себя их роднёй. Но Сигон то ли из страха, то ли из гордости, отказал детям пастухов, и те решили сразиться с ним.    Боги же, видимо, из благоволения к тебе, прокляли царя амореев и предали в руки врагам его. Теперь я здесь стою перед тобой, мой царь, и говорю тебе радостную новость о смерти врага твоего, что забрал земли народа нашего лишь благодаря колдовству Билама, — молвил вестник.
   — Ну что ж, пусть сегодня вино льётся рекой! А завтра будем держать совет, как нам забрать обратно то, что взято от царства нашего у правителя, который был до меня, — вновь поднимая чашу, сказал Балак.
   — А как быть с вестью этой? Держать её в тайне? — спросил гонец.
   — Новость эту пусть разнесут всем, а тебя наградят, и покинь зал сей, ибо смрад от тебя пугает меня и ближних моих, — смеясь, приказал царь моабитский.
     Смех царя волной разошёлся по его подданным. Веселью не было конца. Общий шум и радость поглотили весь зал, когда новость дошла до последнего раба. Музыка и вино были истинными властителями в остаток дня для царства Моаб.
 
                * * *
 
     Утро застало Балака в постели. Слуги не решались его будить, да и какой был прок государству от хмельного царя? Встав около полудня, владыка Моаба с трудом вспоминал, что было в день, предшествующий этому.
   — Царь, с самого утра тебя дожидается командующий войском Цеф, — сказал ему один из рабов.
   — Что нужно этому беспокойному старику от меня в такой день? — лениво спросил правитель.
   — Цеф говорил, что сегодня было назначено заседание совета, на который никто не явился, кроме него, потому он решил прийти и потревожить тебя. Нам прогнать его, сказав, что владыка занят? — спросили рабы.
   — Скажите, заседание непременно состоится, но позже. Я пошлю за ним, — ответил Балак.
     Встав и несколько придя в себя, он с трудом силился понять, что было с вчера и сам повод, по которому собирался совет. Когда же события прошедшего дня из отдельных картин стали складываться в одну, царь вспомнил про радостную весть о разгроме амореев неким народом, пришедшим из пустыни. Память вернула ему мысли и об убитом Сигоне, который некогда наводил страх на всю округу. Улыбка озарила лицо Балака.
     Не стоит теперь бояться, что Сигон или потомок его вновь пойдёт войной на Моаб со своими страшными колесницами и закованными в железо воинами. Мир и спокойное правление до конца веков ждёт Балака и царство, по милости богов отданное ему.
     «Известите всех приближённых о заседании совета, кое состоится завтра, когда солнце будет в самом верху неба», — сказал царь, и радостные мысли более не оставляли его до конца дня.
     Впрочем, Балак более и не утруждал себя серьёзными делами, если не считать приглашение верховного жреца храма Баала. Ему должно было определить по гаданиям, когда боги будут наиболее благосклонны и можно будет забрать город Хешбон и окрестности его у поражённого неведомым народом царства амореев.
 

                Глава 3. Совет Моаба
 
 
      Зал высокого совета царства Моаб представлял собой обширное круглое помещение с огромным прямоугольным столом. Дальним концом стол упирался в стену, так что во главе его мог сидеть только один человек — царь. Вдоль длинных граней стола стояли по шесть богато украшенных стульев для его заседателей.
      В совет при правителе Моаба входили два верховных жреца храмов Баала и Ашеры, что сидели справа и слева от царя, главный советник, звездочёт, шесть наместников городов из князей моабитских, казначей, смотритель рынков и караванных путей, начальник над воинами и крепостными укреплениями. Место последнему было самоё дальнее от царя.
      Первым в зале собрания появился Цеф — долгий час он был единственным, если не считать раба, который принёс ему воды. Солнце перевалило за половину неба, и в зал совета стали неспешно приходить служители царя. Спустя полтора часа вельможи всё же собрались, ожидая Балака и жрецов.
      Царь появился в добром расположении духа, ибо служители Баала заверили его, что гадания были благоприятны и боги приняли жертвы.
Совет встал и приветствовал царя, вошедшего в зал. Балак занял своё место во главе стола и знаком показал, что его подданные могут сесть.
      Предстоящее собрание его тяготило. Балак философски принимал это как неизбежную участь любого правителя, считая дело уже решённым. Осталось лишь послать небольшой отряд всадников оповестить жителей Хешбона о том, что их берёт под своё покровительство царство Моаб. Необходимо ещё решить рутинные вопросы о должностях и налогах, а также принять клятвы верности от знатнейших граждан города. В своих мечтах он даже полагал вернуть туда столицу через некоторое время и таким образом увековечить своё имя в истории народа моабитян как «собирателя земель».
   — Итак, две ночи назад я получил важную весть, — начал царь. — Новость эта принесла радость в моё сердце, как и в сердца моих подданных! Беспечный и горделивый царь амореев Сигон был убит в бою с пустынными людьми. С ним же погибла большая часть войска. Стадо, оставшееся без пастуха, было совершенно истреблено. В том ясно вижу благословение богов, кои покровительствуют нам. Осталось решить, сколько всадников пошлём мы в Хешбон и кто из мужей нашего царства примет ключи от города, — завершил свою речь Балак.
     Первым, согласно заведённым правилам, должен выступить главный советник царя Адлай . Встав, он поклонился Балаку.
  — Да пошлют боги нашему царю долгие годы жизни и счастливое правление! В известии этом вижу я, как и мой царь, благоволение богов, коих мы почитаем. Не зря наш владыка строил зиккураты и храмы по всей стране моабитской, а лучший скот и вино были жертвенной усладой пред ликом наших божественных покровителей. Жрецы Моаба преуспели среди прочих в служении Баалу, а жрицы при храме Ашеры — самые прекрасные из всех видимых мною. Что же касается дела, то нет сомнения, что во главе всадников должен поехать я, если, конечно, мой царь сам не желает получить ключи от города! — На том речь главного советника царя была окончена, он посмотрел на Балака и уловил на его лице удовлетворение от сказанного.
Далее выступили наместники городов, которые также предложили себя в командиры отряда всадников, если на то будет согласие и воля владыки Моаба.
Затем своё слово сказал смотритель караванов и доложил царю, какие прибыли принесут в его казну новые торговые пути. После чего казначей довёл до всех, сколько денег нужно на снаряжение отряда, чем ввёл совет и самого царя в скуку.
Звездочёт сообщил, что как только его ушей достигла весть из Амореи, то, не теряя ни часа ночи, он с учениками стал наблюдать за небом и луной. После всех наблюдений смотритель сделал заключение, что звёзды благоприятствуют царю в его делах, а красноватой неполной луной можно пренебречь, так как она уже стареет, а всем известно: убывающий месяц не говорит правды.
Царь был весел до того момента, когда встал со своего места Цеф. Начальник над войском обвёл взглядом всех присутствующих и посмотрел на царя, словно тот должен был дать команду для начала его речи.
— А что же скажет нам командующий? Или он тоже хочет возглавить отряд всадников и въехать на золотой колеснице в Хешбон? — язвительно спросил царь.
— Мой царь, — начал командующий, — боги поставили тебя над нами, а меня же над войском твоим! И я буду говорить то, что велит мне мой долг воина! Тебе, владыка, уста твоих советников сказали достаточно для радости, но я не могу разделить их восторг с тобой.
Царь тяжело вздохнул и прервал речь военачальника.
— Уж не хочешь ли ты сказать, что не рад смерти нашего старого врага? — с досадой произнёс Балак.
— Нет, государь, — прямо отвечал начальник над войском, — я не рад!
В совете поднялся ропот, но Цеф, повысив голос, продолжал:
— И не рад я потому, что никто не знает, с кем столкнулись амореи! Что это за народ кочующих пастухов, который смог уничтожить железную пехоту, колесницы и самого царя Сигона?! Царь же их, хотя и был врагом, но врагом нам известным и предсказуемым — врагом, чтившим договоры и клятвы! И, напомню, он был сильнее нас! А люди, что вышли из пустыни, оказались сильнее его! А что знаем мы о народе том? Кто они? Сколько их? И куда дальше направят свой взор? Тут делят город, ещё не взятый и не оплаченный ни единой жизнью наших солдат, а меж тем как бы нам не потерять всё царство и людей наших. Оттого, царь, прошу тебя, отправь немедленно лазутчиков в стан пустынных дикарей и в окрестные селения близ стана его. К ним самим направь послов с дарами, дабы узнать нам о народе том. Вели тайно собрать войско, а всех мужчин, кто может быть воином, вооружи в домах их! Прикажи купцов и пришлых людей проверять страже в городах и селениях, ибо думается мне, что враг уже сделал сказанное мною сейчас, — так закончил свою речь старый воин.
Первым заговорил царь. Он уже не был так весел, как час назад.
— Что же скажут мои хранители веры? — обратился Балак к жрецам.
Жрец Баала встал, почтительно и церемонно поклонился владыке Моаба.
— Слова военачальника разумны, если забыть о наших покровителях Баале и Ашере! Они, мой царь, не допустят того, что было сказано сейчас, — начал верховный жрец храма Баала. — Да, мы проиграли войну Сигону, но только проклятие колдуна из города Фафур, что на реке Евфрат, помогло ему взять город. Так был ли он сильнее нас без того чародея? Ответь нам, командующий Цеф? — язвительно спросил хранитель веры.
— Раз угодно верховному жрецу, то я охотно отвечу! Да, мы были слабее амореев, ибо сильные не прячутся в каменных башнях! А теперь ты мне скажи, служитель Баала. Какое войско есть у богов наших и будет ли оно сражаться за нас? — гневно произнёс Цеф.
— Ты богохульствуешь, начальник над войском и крепостными укреплениями!.. — начал было верховный жрец, но ему не суждено было продолжить.
Царь поднял руку вверх в знак того, что все споры закончены:
— Тихо! Я царь народа моаб, его защитник и ставленник великого Баала и жены его Ашеры, Балак, сын Ципфора! Велю вам, рабам моим, коих сами боги послали мне в помощники, сделать следующее: принести благие дары защитникам Моаба, по семь волов на семи жертвенниках близ Кериаф-Хуцора . Испросить благословение у них для меня и народа нашего. Послать отряд в пятьдесят всадников и две сотни пеших воинов во главе с первым советником Адлаем в город Хешбон. Направить соглядатаев в земли амореев и земли вкруг народа, что был палачом царя Сигона. Да велено будет им смотреть лучше и не утаивать ничего. Командующий Цеф отвечает за то, пусть делает всё по разумению своему, да пошлют боги ему мудрость. Всем же купцам и прочему пришлому люду получать разрешение на вход в города, за то ответ держит смотритель рынков и караванных путей; делать надлежит так, чтобы не вредить торговле.
На том царь закончил свою речь. Войско не было собрано, и не был дан сигнал начала подготовки к войне. Так, следующий день в царстве моабитян был похож на предыдущий. Однако в душе царя было посеяно зерно сомнения, и страх перед неизвестным народом из пустыни стал прорастать в ней.

 
;
Глава 4. Хозяева Хешбона
 
 
Когда солнце было уже готово покинуть небо и краем своим цепляло землю, чтобы спрятаться на ночь, отряд всадников во главе с Адлаем приблизился к Хешбону.
Ворота оказались открыты, не было в них стражи и движения людей. Бывшая столица пустовала. Пепел и разрушения встретили отряд моабитян. Некому теперь было вынести ключи от мёртвого ныне города, лишь бездомные собаки бродили меж улиц. Следы насилия и борьбы — вот что увидели посланники царя Балака. Некоторые дома имели следы от огня, но в целом Хешбон не был разрушен.
Неподалёку расположился лагерь кочевников, из него вышло несколько вооружённых мужей и направились к отряду.
— Мир вам, воины. Что случилось с городом сим, и чем он прогневал богов? — произнёс первый советник.
Он уже стал понимать, что говорит с победителями. Другого и быть не могло, потому как побеждённые были мертвы.
— И тебе мир, только Бог один, и нет у него братьев, сестёр или жён! Назови себя, всадник, и к какому народу ты принадлежишь? — отвечал воин, который одеждой вовсе не походил на знатного человека.
— Я главный советник при дворе Моаба, Адлай, раб царя Балака, сына Ципфора. Здесь я по приказу его смотреть город сей, что был столицей врага нашего владыки амореев — Сигона. Ибо дошли до нас слухи о смерти его, — отвечал советник.
— Я Исаак, начальник сотни, и рад, что вы не подданные Сигона, значит, и нам не враги. Вы можете остаться здесь сколько вам нужно или занять дома те, которые пожелаете, мёртвых нет в городе. Располагайтесь лагерем, а завтра утром ждём тебя гостем, но не думайте ничего против нас, — говорил воин.
— Скажи, начальник сотни, я могу говорить с вашим царём или с тем, кто над вами? — спросил главный советник.
— У нас нет царя, а есть тот, кто ведёт нас, имя ему Моисей, он сейчас не с нами. Мы можем тебя проводить к нему, это в двух днях пути отсюда. Мой начальник даст тебе завтра людей, если пожелаешь. А пока отдыхайте с дороги и не покидайте города и окрестностей его, — сказав это, Исаак развернулся и ушёл.
Отряд расположился лагерем вне стен. Как только тьма стала опускаться на землю, первый гонец отправился в Дибон с вестью о том, что город Хешбон уже взят неизвестным народом.
Ночь была тихой, и моабитяне видели, как завоеватели земли амореев в своём лагере начали разводить костры. Сначала то тут, то там вспыхивал алый светлячок, словно отражая на земле редкие звёзды ночного неба. Спускавшийся мрак позволял зажигать больше звёзд, ибо любой человек знает, что небесные светлячки боятся солнечного света. Костров в лагере также становилось всё больше. Было похоже, будто два мира, земной и небесный, тянутся друг к другу точками золотого света маленьких созданий. Эти точки выхватывали из мрака всё больше и больше места, пока два мира не слились в один.
Первый советник царя с трепетом и ужасом смотрел на огромное количество костров, соединившимся воедино со звёздным небом.
«Как же многочислен народ сей, что вышел из пустыни. Отчего никто не знал о нём до сих пор? Кому под силу было скрыть их?» — с ужасом и восторгом говорил он ближним своим.
 
* * *
 
Утро было испорчено сильным ветром, он надувал полы шатров, осложняя жизнь людям и скоту. Поднятый его порывами песок забивался всюду, куда мог дотянуться тысячами своих шершавых пальцев. Из лагеря моабитян отделились два всадника, они неспешной рысью пустили коней в сторону повозок новых хозяев аморейского царства. Подъезжая к кочевой стоянке, всадники были остановлены стражей.
— Я был вчера приглашён гостем начальником сотни Исааком, — сказал стражникам советник царя.
— Ждите здесь, мы известим его, — ответил один из стражей, в то время как второй уходил доложить своему начальнику об их прибытии.
Спустя какое-то время посланник возвратился и, приняв коней, повёл гостей в шатёр, что стоял в центре лагеря.
Войдя под навес, гости были встречены командиром сотни, который представил советникам царя своего начальника, находившегося здесь.
— Вот, господин мой Лазарь, люди, о которых я говорил тебе. Они прибыли из царства Моаб и были врагами Сигона. Я вчера пригласил их к нам быть гостями, — сказал командир сотни главе колена.
 — Это глава наш и начальник колена — Лазарь! Он стоит над людьми в лагере, и вы под защитой его, — показал рукой сотник на своего командира, обращаясь к посланникам царя Балака.
Лазарь жестом, пригласил гостей сесть, те в ответ поклонились и заняли отведённые им места. Первым заговорил хозяин.
— Приветствую посланников Балака под крышей шатра моего. Сейчас принесут воды, чтобы пить, и женщины сделают козлёнка для нас, а пока скажите, как долго шли вы до города этого? — спросил глава колена.
— Благодарим господина нашего Лазаря за крышу, воду и еду. Мы шли пять дней, делая остановки, чтобы ждать тех, кто не имеет коней, — ответил главный советник царя.
Тут принесли воды и еды. Гости помолились по обычаю земли своей, чем смутили хозяев, но всё же те не дали волю гневу, вознеся молитву с благодарностью за еду Господу. Пока ели и пили, разговоров не вели. Хозяева ели быстрее, посему они из вежливости ждали, пока гости закончат трапезу. Когда с едой было покончено, гости попросили воды умыть руки, чем удивили Лазаря.
— Воду для мытья рук вам подадут, но по обычаю земли моей вода слишком ценна, и ни я, ни народ мой лица, тела и рук не умываем, — сказал он и дал знак для того, чтобы принесли воды.
— Прошу простить господина шатра сего, что смутили хозяина просьбой своей, да пошлют боги благословение ему и дому его, — сказал главный советник моабитского царя.
— Каким богам вы молитесь? — сурово спросил начальник колена.
— Среди прочих мы более всех почитаем Баала и Ашеру, — ответили гости.
— Ну, тогда можете благодарить их, что вы гости под моей крышей. Впрочем, это не поможет, боги ваши — ложны, и мы не служим им. А впредь знайте, что Бог один и только он Творец судеб людей и народов, — ровным, но твёрдым голосом сказал хозяин.
— И второй раз просим простить начальника Лазаря, коего не хотели мы оскорбить в доме его, — недоумевая, произнёс Адлай.
— Не будем об этом. Так для чего послал вас ваш царь? Что вы хотели в городе, который Господь отдал в руки нашего народа? — продолжил задавать вопросы Лазарь.
— Господин мой, царь Балак, сын Ципфора, послал рабов своих смотреть город сей, ибо слух дошёл до ушей его, что повержен враг наш нечестивый. Мы прибыли смотреть, так ли это, — отвечал царский советник.
— Ну что ж, город перед вами, и в нём будет жить народ Израиля. Не было у Бога умысла дать нам царство амореев, мы лишь смиренно просили Сигона дать нам пройти через страну его в землю, обещанную нам Господом. Клялись платить серебром или скотом за воду и пищу. Как ни трудна жизнь кочевника, но не думали мы нарушать данного слова. Высокомерно отверг царь амореев все клятвы и обещания, вооружил весь народ свой, выйдя на нас при Иааце. Не оставил выбора народу моему, отчего разгневал Бога. Пророк наш велел поразить Сигона с войском и всеми людьми его. Остальное вам известно, — говорил начальник колена.
— А что за землю обещал вам Бог ваш? — задал вопрос Адлай.
— Этого я не могу вам открыть. Нас ведёт тот, кто может говорить с Ним. Имя ему — Моисей. Стан его в двух днях пути отсюда, если угодно моим гостям, я могу дать людей, они проводят вас, но не помышляйте ничего против нас и не почитайте богов своих при нас, — молвил Лазарь.
— Так что же за народ твой? — спросил ничего не понимающий советник.
— Мы народ без земли, и Бог даст нам землю без народа! Ранее были мы рабами фараона, но Он вывел нас рукою крепкой через пророка Моисея. Скажи царю своему, чтобы не делал того, что делали амореи, тогда будет жить он и люди его. На том оставляю вас в жилище моём, а мне же пора, — так сказал глава колена и встал.
— Можем ли мы идти из шатра твоего? — испуганно спросили гости.
— Я не держу и не гоню вас. Оставайтесь сколько пожелаете, а если вам нужен проводник, то дайте знать сейчас, — остановившись у выхода из шатра, отвечал хозяин.
— Нет, благодарим тебя. Мы сами найдём дорогу, так как знаем места эти, скажи только, куда нам следовать? — отвечал советник Балака.
— Идите в сторону, где Иордан впадает море. Не дойдя до реки, увидите стан, похожий на наш, там и будет Моисей пророк от Бога, с ним первосвященник Елеазар и Иисус, сын Навин. Они знают и могут говорить, где земля та, — так сказал Лазарь и вышел из шатра.
Вскоре и гости вслед за хозяином покинули палатку израильтянина.
В сумерках уходившего дня лагерь моабитян снялся. Не делая остановок, всадники, оставив пеших воинов и обоз позади, отправились в обратный путь рассказать своему царю, что видели они у города Хешбон.
;
Глава 5. Билам
 
 
 Куда были изгнаны Отцом Народов первые люди из Эдемского сада, неведомо никому, но нет сомнения в том, что земля эта находилась между двумя великими реками — Тигром и Евфратом.
Вот место на всей земле, которое делается обиталищем души рода человеческого.
На одной из этих рек и жил пророк Билам, сын Беора. Был он лет уже преклонных, но крепко стоял на ногах. В речах был сдержан и мудр, в богатстве не знал недостатка. Сокровища свои нажил тем, что имел дар от Бога знать наперёд будущее человека. Мог он испросить у Господа благословение или проклятье для людей или же целого народа. Зеркала из серебра служили ему мостом между миром людей и тем миром, который для многих смертных недосягаем, пока их сердце бьётся.
Любовь Господа к Биламу была так велика, что не только он слышал Создателя, но и Создатель слышал его, а порою приходил к пророку, когда тот смиренно просил его быть гостем.
Дом Билама более походил на дворец. Ходили слухи, что хозяин построил его умышленно меньше покоев царя, дабы не оскорблять монарха своим величием. Много залов, спален и комнат было в жилище у пророка. Комнаты эти никогда не пустовали от людей, которые были гостями и в ожидании волхвования могли провести под крышей не одну ночь. Отдельно стояли конюшни и верблюжьи загоны, где пришлые люди поили вьючных животных. Широкий сад был бережно ухожен рабами Билама. В нём часто любил гулять пророк и предаваться мыслям об устройстве мироздания, человеческой природе и о Великом Создателе, который так всё устроил.
День Билама обыкновенно начинался с простой молитвы в благодарность Богу и скромной трапезы после умывания лица. Далее начинался приём желающих знать, что будет.
Не всем Билам раскрывал будущее, но кому открывал, говорил так, что всё сбывалось. Плата за приём вносилась независимо от того, скажет что-то пророк либо промолчит вовсе. Однако не было случая, когда бы даже самый скупой и знатный господин обвинял гадателя в жадности и стяжательстве. Авторитет его был бесспорным, ибо слухи о силе пророка были более дел его. За постой денег он не брал, считая всех, кто под крышей своей, гостями. Итак, смотря в зеркала, он открывал грядущее. Видел же так далеко, как только возможно было природе человеческой.
Сам же он молвил про себя: «Напрасно вы помышляете, будто видит Билам. Билам ваш — слепец без Него. Только Единый открывает мне будущее, Он решает, показать его или нет. Я лишь зубец скульптора под ударами молотка. Оставьте говорить славу мне, а воздайте Творцу за милости Его». Так молвил он всякий раз, когда кто-то восхвалял его как великого волхва.
Бабилон славился своими прорицателями и гадателями. Кто-то мог узнать судьбу по лопаткам животного, кто-то, подобно Биламу, смотрел будущее через зеркала. Гадатели по птицам и дыму от жертвенного огня — вот те, кого можно было найти на улицах сего славного города за любую плату и на любую потребность.
Были ли правдивы гадатели те или пользовались простодушием людей, нельзя знать достоверно, но то, что страна между двух рек была в лучах славы колдунов и провидцев, можно сказать наверняка.
Со всех концов страны и со всех окрестных царств стекался люд, дабы знать то, что должно случиться, проклясть врагов либо благословить друзей и ближних в делах их.
Город Фафур на реке Евфрат был домом пророка, и в редкий день пустовал зал с зеркалами. Гости его, знатные из знатнейших, были рады отдать сокровища свои за время, которое гадатель проведёт с ними. Случалось, и бедному человеку мог помочь пророк советом, если велел ему Господь, — в том находил он пользу для души своей.
Сегодняшний день походил на все остальные в доме Билама. На волхвование пришёл богатый купец. Не раз он был в доме прорицателя и снова посетил его в поиске совета.
— Я прошу у хозяина покоев сих узнать, когда цена на пиво и вино будет выше обычной? В какую страну лучше везти товар мой? Будут ли бури в пустыне и нужно ли тратить больше денег на охрану? — так просил купец.
— Стоит ли по таким делам идти ко мне, друг мой? Ты лучше меня должен знать, в какую пору и где лучше продать твои напитки, к чему тут гадания? — учтиво отвечал Билам.
— Всё же я имею желание, чтобы ты мне сказал и благословил меня перед своим Богом, — настаивал купец, выкладывая золотые монеты на стол сверх оговорённого.
— Это лишнее. Я уже взял плату за очи мои, посему будь как ты скажешь, — сказал Билам.
После произнесённого он взял два зеркала, поставил их друг против друга, попросил купца не тревожить его. Далее зажёг светильники тусклым светом и закрыл окна. После чего стал тихо что-то напевать на языке, которого не знал никто из живущих, кроме пророка. Казалось, в этот момент Билам был не здесь, лицо его странным образом отражалось в зеркалах, глаза стали неподвижны и веки более не смыкались. Ни один мускул волхва не подавал признаков жизни. Он словно застыл, как будто это был не человек, а мумия, в создании которых нет равных жрецам с Нила. Так сидел Билам долго. Купец, хотя и был тут не раз, не уставал поражаться тем, как этот неподвижный человек мог тихо петь на непонятном языке. Отражаясь в зеркалах с пламенем, Билам проваливался в мир, неведомый никому.
Сколько времени прошло с начала волхвования, сказать было трудно. По окончании Билам повернулся от одного зеркала к другому, посмотрел каким-то неосмысленным взглядом и встал.
Купец при этом заметно оживился, вопросительно смотря на Билама. Тот же выглядел уставшим, но всё же одарил гостя жестом, прося подождать, пока он полностью вернётся в мир людей.
— Что ж, видения мои странные и не все мне ясны, но, может, тебе будет понятно, что показал мне Господь. Было прозрение мне, как вино в твоих кувшинах превращается в кровь, а пиво в слёзы. Я видел неких людей с видом, мне не знакомым, опускающих мечи и копья свои на кувшины и кубки. Железо будет превращаться в золото или серебро. Владевшие же ранее всем не устоят, так не спасёт их ни золото, ни железо. Благословить тебя на торговлю вином не в моих силах, ибо Господь не благословляет. Но есть одно царство, где можно продать его за цену добрую — страна Моаб. Не ходи туда ради мзды, ибо будет прокляты там плоды труда виноделов и пивоваров, — так сказал пророк, глядя гостю в глаза.
— Признаюсь, добрый мой господин, я разочарован. Думаю, зря я торговлей заработал богатство своё, если не понял, что не до праздника будет народам в пределах шага верблюда от нас. Мечи и стрелы будут стоить дорого, а за вино же цену не даст никто, кроме как царь моабитский Балак, — так сказал купец, после чего удалился из зала.
Билам же мало что понял из видения в зеркалах и пребывал в замешательстве. «Какой же я пророк, если не взял в ум ничего из того, что Он открыл мне? Купец и тот мудрее меня, он всё объяснил, как будет. Но что же это за война, когда во всех царствах нет спасения от неё, и кто не покинет пределов их, того не спасёт ни золото, ни железо?» — думал он.
При этих мыслях Билам позвал раба, что был в доме его.
— Гиби;;ль, пойди в покои, где ждут меня, и извести почтенных людей, что Билам сегодня в зеркала не смотрит. Люди же эти могут оставаться у меня, возможно, завтра я приму их, — говорил пророк своему рабу.
Раб поклонился и вышел из комнаты для гадания к гостям, которые ожидали Билама.
Остаток дня пророк провёл в саду, где долго размышлял вслух. Два вопроса волновали его в этот день. Первый — уже давний вопрос о природе времени. Он долго размышлял над этим и не мог понять, что это? В чём его суть? И как, столь понятное для всех, для него с его проницательным умом время остаётся загадкой. Что есть «время»?
Второй же вопрос был более земным и менее философским, как ему казалось. Заключался он в том видении, которое было открыто ему Отцом Народов в зеркалах. Билам чувствовал, что… Есть нечто такое, чего он не знает, хотя бы и Господь приходит к нему и говорит с ним. Всё же отчего-то Он не сказал пророку ничего про войну до сего дня. И эта догадка холодным змеем вползала в его сознание, вызывая в нём ужас перед грядущим.
Смерти боялся пророк, как все живущие под небом, но был страх сильнее этого. Вдруг он никакой и не пророк, а лишь жертва собственной гордыни и иллюзий? Чувства его можно было сравнить с чувствами слепого, стоящего на краю пропасти. Он не знал чего-то огромного, но неумолимо грядущего.
И Билам взмолился: «Господь, прошу Тебя, будь гостем моим сегодня же ночью, прости своего беспокойного старика, что нет во мне терпения. По воле Твоей открыта мне часть замысла. Я словно молодой отрок, коему беспутная женщина открыла край свой наготы, и не могу совладать с собой. Огонь незнания раздирает меня изнутри. Приди же, прошу, не откладывая, хотя бы из любви ко мне».
После этих слов солнце скрылось за тучей и среди дня пошёл мелкий дождь. К вечеру ветер на своих сильных руках принёс непогоду из середины моря. Гроза взяла жезл правления над землёй, так что невозможно было разглядеть ничего в пяти локтях от глаз.
Слуги принесли в покои волхва яств и фруктов, кувшин лучшего вина и два кубка, после чего удалились.
В эту ночь Отец Народов не заставил себя долго ждать. Он пришёл гостем в дом Билама в виде простого бродячего старца. Только на одеждах Его не было дорожной пыли и влаги от дождя, да не видно было в теле следов немощи согласно возрасту. Впрочем, встреть такого человека на улице или рынке, мало кто обратил бы внимание на Него — всем видом то был обычный почтенный старец.
— Доброй ночи, пророк! Вот Я под крышей твоей, Билам, благословен дом твой и всякий человек в нём. Отчего ты печален, разве не Творец перед тобой и ты не перед Ним? Разве Я не слышу тебя? — с улыбкой приветствовал Бог.
— И я приветствую Тебя в доме моём, Отец Народов! В доме, что по милости Твоей стоит под солнцем днём и луной ночью. Всё так, но есть нечто, что смутило меня в моём последнем видении, — говорил Билам.
— Знаю я вопросы твои и слышал, как рассуждал ты, гуляя днём в саду. Что за напасть пророки эти, нет им покоя, да всё им мало, сколько правды ни открой! — всё ещё с улыбкой говорил Господь.
— Ах, я плохой хозяин. Да садись, Владыка мой, пригуби вина, отведай даров земли нашей, а после, раз будет на то милость Твоя, и поговорим, — всплеснув руками, ответил Билам.
— Будь как скажет хозяин дома, — отвечал Господь, садясь за стол, — но всё же, прежде чем есть и пить, я успокою сердце твоё. Ты — истинно пророк, и нет тебе нужды сомневаться в том.
От этих слов на душе Билама сделалось светло, он налил вина себе и Гостю и завёл разговор.
;
Глава 6. Разговор с Творцом
 
 
Некоторое молчание повисло в зале, где волхвователь принимал Гостя. В его голове путались мысли от вопросов. Ещё вчера Биламу казалось, что у Творца нет от него секретов и тень незнания будет развеяна светом Его мудрости. Всякий раз пророк, провожая Господа, думал, что жизнь человеческая для него прозрачна, словно вода в роднике. Однако проходило время, и новые вопросы ставила перед ним жизнь. Вот и недавно, около двух лун назад, он, глядя на то, как люди отмечали очередной праздник, кой празднуют каждый год, задался вопросом о том, что же такое «год»? И неожиданно для себя после некоторых размышлений открыл то, что ни он, ни кто-либо вокруг не понимают, что есть «время»!
Для начала Билам обратился к учёным мужам, но те не могли сказать ничего о природе времени. Они лишь говорили о движении луны и солнца и о том, что есть «жребий». Один из них утверждал, что у Бэла  есть помощницы, которые прядут нити судеб, и от их длины зависят жизни людей. Надо сказать, что ни одно из этих объяснений совершенно не удовлетворило пытливого пророка, а лишь запутало его окончательно. Для большинства людей, которые его окружали, время было чем-то обычным, и они не понимали, что нужно от них столь прозорливому человеку, как Билам. Пророк был бессилен и хотел просить Отца Народов, дабы тот разъяснил ему, что есть «время». Сам же он не смог за эти две рождённые луны добиться ровным счётом ничего, а лишь, напротив, удалился от истины. Однако последнее волхвование затмило собой столь важный вопрос.
 
* * *
 
Гость выпил вина и притронулся к еде.
— Превосходный напиток! — неожиданно похвалил Он.
— Да, благодаря Тебе люди делают его — правда, не у всех оно выходит в том виде, что пьём его мы, но это вино действительно превосходно. Я рад, что горная лоза тебе по душе, — отвечал пророк.
— О нет! Рука моя не касалась солнцедарной ягоды при её превращении в напиток, то человек делал без Меня! — отвечал Творец.
— Как?! Разве не Ты даёшь нам хлеб и… — начал было Билам.
— Истинно говорю, и хлеб не от Меня! — отвечал Гость.
— И хлеб? — недоумевал пророк.
— Ах, помилуй, что тут скрытого? Я дал землю и воду, разделил свет и тьму, дал в пищу фруктов, злаков и зверей, но Я не давал вина и хлеба — сие творение рук людских, — говорил Бог.
Пророку стало несколько стыдно, что он сам не додумался до этого. Впрочем, неловкость вскоре прошла, ведь его интересовали другие, более важные вопросы. И прежде чем подступится к главному, он, набравшись мужества, спросил у Отца Народов, что есть «время».
— Ах, время, — отвечал Господь, — это ничто.
— Но если это «ничто», тогда как же лавка пекаря открывается всегда в то время, когда солнце показывает свой край на горизонте? Либо два человека могут условиться встретиться где угодно, и оба придут в срок при должной аккуратности? — не сдавался Билам.
— Тайна только в том, что Я, вдыхая жизнь в неживое, желал её совершенствования и не придумал ничего лучшего, как сделать её с началом и концом. То, что вы называете «временем», это лишь количество вращений светил между рождением и смертью. В том мире, куда Я однажды тебя позову, его нет. Ибо в мире Моём нет конца, а стало быть, и смерти. Раз нет смерти, то ни к чему суета и во «времени» нет нужды, — разъяснил Творец.
— Так разве не было способа совершенствования человека без его смерти? Ведь если человек мудреет с годами, то чем далее он живёт, тем более мудр? — подливая в кубок вина себе и Гостю, делился своими наблюдениями хозяин дома.
— Если бы слова твои были истиной... Первые люди жили более десяти ваших жизней, но мудрее не были. С каждым поколением Я уменьшал их жизнь, пока не нашёл для себя, что дети должны быть лучше своих отцов. А тот путь, мерилом которого вы называете «время», должен быть около шестисот новых лун, — отвечал Создатель.
— Но людям отведено разное количество лун, отчего так? — спрашивал пророк.
— Из великой любви к человеку. Жизнь его была бы ужасной, знай он, когда покинет этот мир. Кроме того, количество лун Я не предопределяю с его рождением, многое зависит от него самого, — осушив кубок с вином, говорил Отец Народов.
— Всё так просто, когда Ты рядом, — вздохнув, сказал Билам.
— Всё просто и когда Меня нет! Люди усложняют мир, а меж тем он прост и справедлив. Однако некоторым он кажется слишком простым, говорить про них нет нужды, а другие строят в своей голове такие картины мироздания, что заставляют порою задумываться и Меня. Мир в их мыслях необычайно интересен, но, к счастью, имеет мало общего с Моим творением. Такие люди любят объяснять простое сложным, а иногда даже поэтичным, — с некоторой досадой говорил Творец.
— Так отчего же это так? Разве не Ты сотворил человека? — вновь спрашивал пророк.
— Я, разумеется, но, сотворив, дал ему волю выбирать и думать, грезя сделать его свободным. Если бы это было не так, человек был бы мне скучен и жил бы подобно растению. Такой судьбы отец не желает для детей своих. Однако многие люди, пользуясь своей свободой, совершают поступки, которые даже Я в прозорливости своей не мог предвидеть. Так, Мне не раз приходилось ограничивать людей, — рассказывал Творец.
— Как, разве есть что-то, чего ты не можешь знать о грядущем? Ведь только минувшим днём я смотрел в зеркала и Ты открывал мне, что будет. А тут Ты говоришь мне — есть нечто, чего не знает душа Твоя? Разве не Ты владеешь и правишь творением рук Своих? — удивился Билам.
— Если бы Я знал всё, то разве устраивал бы потоп, о котором говорил тебе ранее? Неужели ты думаешь, Зодчий Мира настолько не любит своё творение и создал людей лишь для того, чтобы после покрыть водой землю с потомством их? Нет, я могу всё, но не знаю всего. Я не знаю наперёд поступки человеческие, иначе зачем бы мне испытывать людей? Я много ведаю о творении Своём, но сказать, что Мне известно всё, — не могу, — говорил Творец.
— Так стало быть, всё дело в человеческой власти над своими поступками? — продолжал задавать вопросы Билам.
— Истинно так! Скажу, конечно, что Я, давая свободу воли человеку, сам ограничил Себя в видении его судьбы. Можно лишь предположить, как он поступит, но достоверно сказать — нет. В том Я нахожу определённый интерес к судьбе мира. Хочу, чтобы человек пришёл сам к свету, а не был приведён туда за руку, словно маленький ребёнок. Ибо если он не придёт сам, то не сможет жить там — сие уже было с первыми из людей, — рассказывал Гость свои мысли.
После чего в зале, где сидели хозяин и Гость, настала тишина. Биламу вновь мир стал более ясен, и он осмелился задать вопрос, который более не в силах был задерживать в своей душе.
— Скажи мне, Создатель, что это за будущее Ты показал мне сегодня в зеркалах? Ведь ясно, что война, но война по всем царствам в пределах верблюжьего шага — событие великое. И будет событие это до следующего урожая винограда, либо сразу после него, так что вина не сделать виноделам. А я по твоей милости узнаю об этом только сейчас? Кроме того, вокруг мир и благоденствие. Трудно мне поверить, что всего-то через несколько лун, коих будет меньше, чем пальцев на моих руках, вокруг будет запустение такое, что не до вина и пива будет народам, — встав со стула, сказал Билам.
— И всевидящие пророки бывают слепы. Они видят вдаль и не зрят того, что происходит под их ногами. Может, оно и к лучшему… — Гость встал. — Делай, что Я буду говорить тебе, а о войне не имей волнений. Коль есть желание, сейчас же возьму тебя в царство своё. Там нет времени и смерти, подле Меня ты будешь сидеть с праведниками. Поверь, учёные беседы там более интересны, чем в этом мире.
— Разве я доселе не делал то, что Ты говорил мне? И впредь буду так поступать! Однако не проси меня сейчас быть гостем Твоим. Пожар в душе не потушить мне. Волнение о судьбе мира нашло гнездилище в сердце моём. А пойти с Тобой по воле своей не могу. Впрочем, не думал я, что у Творца есть тайны от меня, — говорил взволнованный пророк, расхаживая по залу с кубком в руках.
— Я открываю тебе всё, что положено знать пророку. А не даю тебе сверх меры не оттого, что сомневаюсь в выборе своём, а из любви к тебе. Не всё может вынести природа человеческая. Только в том и ни в чём другом есть причина твоего незнания, — отвечал Творец, наливая себе ещё вина.
— Благодарю Тебя за любовь твою и за заботу. Прости меня за моё чрезмерное любопытство. Раз Ты запрещаешь мне знать больше, стало быть, так нужно, — с разочарованием в голосе произнёс Билам.
— Запрета нет, но поверь Мне, истинно так будет лучше, хотя бы для тебя самого. А впредь советуйся со Мной, ибо час близок. Возьми к себе человека учёного, чтобы писал пророчества твои хоть на глине, и учеников числом в двенадцать. Я желаю, чтобы осталось имя о тебе как о пророке перед людьми, а что так будет, то Моя забота, — так сказал ему Господь.
Остальную часть ночи Билам более не утруждал себя тяжкими мыслями. Гость его был весел. Стороннему человеку могло показаться, что это не Господь и один из его величайших пророков, а два почтенных человека в дружеской беседе обсуждают праздные вопросы.
Под утро Бог покинул дом Билама, а сам хозяин отправился почивать до обеда. В этот день он не смотрел в зеркала, но ни один из гостивших под его крышей просителей не покинул комнат дома его.
Новый день уносил вдаль тревоги и заботы, которые теперь казались Биламу лишь дурным сном. На дне души его ещё был холод от того, что он чего-то не знает о замысле Творца. Пророк пытался себя убедить, что это лишь неприятный осадок и не родится ещё новая луна, как от этих мыслей не останется и следа. Он будет снова гулять в своём саду и смотреть, как Отец Народов меняет Мир вокруг, делая его более совершенным. После чего, удовлетворив своё любопытство, пророк найдёт себе пристанище в доме у Господа, где будет сидеть с праведниками и вести учёные беседы о Мироздании, движении звёзд и замысле Творца.

;
Часть II

 
Глава 1. Возвращение Адлая
 
 
Менее чем за два дня конный отряд Адлая покрыл расстояние до царства моабитян. Не ждали обоз и пеших воинов, не ждали отставших всадников; коней меняли так часто, как только было возможно. Из тех, кто вышел от Хешбона, имея скакунов, лишь каждый четвёртый достиг столицы Моаба за то время. Отставшие потом сами находили дорогу и прибывали в течение недели. Но не об отряде думал Адлай. Все мысли его были о судьбе амореев, о том, как же легко люди пустыни уничтожили вечного врага моабитян. Так что же будет с их прекрасными городами, если земля, которую им обещал их Бог, будет землёй Моаба?
Царь же был на очередном пиру, казалось, он и вовсе забыл о своём посланнике. Увидев же своего главного советника, Балак с трудом узнал в нём того мужа, что отправлялся по его приказу к Хешбону.
Видом Адлай сильно постарел, дорожная пыль нашла себе место средь морщинистого лица, коего он не брил и не умывал за время похода. Борода и волосы его выбились из заплетённых кос. Заметно было, как ветер дорогой изрядно трепал их. Одежда не была убрана, чего никогда не случалось у аккуратного вельможи. Ранее в таком обличии Адлай не позволил бы себе явиться к царю. Прежде он омыл бы тело своё водой, а рабам велел почистить одежду, убрав волосы и бороду в косы. Но того не сделал главный советник, а явился на пир оборванным бродягой, которого не сразу узнали стражники. Подойдя к Балаку, Адлай пал перед ним.
— Заклинаю тебя богами, царь и отец народа нашего! Созови совет, не тратя время, ибо его не так много у нас, — не поднимая глаз, умолял главный советник.
— Что случилось с тобой, разве дорогой напали на тебя? Отчего ты явился ко мне в виде нищего бродяги? Или ты пьян? — недоумевал царь.
— Неужели не говорил с тобой гонец, которого я отправил тремя ночами ранее? — всё ещё не вставая, молвил Адлай.
— Гонец… Да, что-то говорил… Он говорил, что лагерь бродяг стоит у Хешбона, он многочислен, но плохо организован, и что они каким-то чудом победили Сигона с войском его, — не сразу вспомнил царь.
— Я был в лагере владык Хешбона, был гостем… — вновь заговорил главный советник.
— Подними очи свои и сядь подле меня, — с раздражением велел Балак.
— Прости, владыка, что гневлю тебя, но вести недобрые принёс я, — поднимаясь с пола, продолжил Адлай.
— Говори! — приказал царь.
— Я видел город без людей, только псы выли на луну ночью, оплакивая своих хозяев, которые не вернутся в свои дома уже никогда. Народ тот, что сделал это с амореями, многочислен! Звёзд на небе было столько же, сколько костров в их лагере, но то была лишь часть его! Остальные ушли к месту, где Иордан впадает в море, и одним богам известно, куда они решат идти далее, — в ужасе говорил Адлай.
— Скажи, что видел ты в лагере их? Говорил ли ты с тем, кто над ними? — уточнял Балак.
— Лагерь их не отличался чем-то особым, обычное стойбище кочевников, разве что огромное в размерах своих. Я говорил с неким Лазарем, он стоял над лагерем, но не был тем, кто стоит над всем народом, — отвечал царю главный советник.
— А воины в стане их? Что они? Как одеты и чем вооружены? Не заметил ли ты чего-то необычного в них? — забыв о пире, спрашивал Балак.
— Воинов в стане их я не увидел. Видел мужчин, частью вооружённых, но отличить их от обычных пастухов вроде тех, что ходят среди народа нашего, было бы невозможно, стань они рядом. Оружие их обычное копьё, иногда с железным наконечником, иногда без него. Самое лучшее, чем были они вооружены, это оружие амореев, которое узнает всякий, кто хоть раз видел работу их оружейников. То, что было при пастухах, не более чем кусок грубого железа, заточенного о камень. Щиты из дерева разных размеров и доспехи из кожи у тех, кто стоял на страже. Необычно только то, что в лагере их я не видел стариков ни женского, ни мужеского пола, но было множество детей, — рассказывал Адлай.
— В том нет странности, при такой жизни в пустыне мало кто может дожить до преклонных лет, — вслух подумал царь моабитский.
— В лагере были женщины с детьми и был скот. Ничего, что выделяло бы их среди прочих бродяг в пустыне, я не узрел. Народ тот не похож на свирепых завоевателей. Мне не совсем ясно, как они смогли победить Сигона? Уничтожив амореев, кочевники встали лагерем на том же месте, но не было в них злобы, словно пустынный народ убил стадо скота, а не людей, — заключил советник царя.
— А что сам, как его, Лазарь, он показался тебе мудрецом или как-то по-другому был отмечен богами? — продолжал задавать вопросы владыка Моаба.
— Нет, государь, он был прост. Встретил нас, как обычно встречают гостей в домах, что не очень богаты, но и не имеют нужды. Лазарь лишь спросил, откуда мы, и предупредил не помышлять ничего против него и народа его, — отвечал Адлай.
— Что ещё тебе запомнилось в людях этих, чего нет у нас и не было у аморитян, но есть у них? Я всё никак не могу понять, как пастухам, хотя бы и многочисленным, стало возможно одержать победу над Сигоном аморейским, да ещё и столь быстро… — недоумевал Балак.
— Нет, ничего такого, кроме того, что я сказал тебе, мой царь. Люди, с которыми я говорил, не были похожи на великих мудрецов. Их мужчины не походили на воителей Сигона, закованных в железо. Словом, это был обычный кочующий народ, — делился увиденным Адлай.
— А каким богам они поклоняются? — задал очередной вопрос царь.
— Люди, которые встретили меня у Хешбона, говорили, что «Бог один, и нет у него братьев, сестёр или жён!» — отвечал главный советник царя.
— Они объяты безумством, видимо, фанатики, вроде тех, коих много в Бабилоне! Как такое может прийти в голову, видя вокруг море, горы и ветер, наблюдая за тем, как земля рождает плоды! Разве под силу одному управиться со всем этим? — недоумевал Балак.
— Истинно так, государь! — соглашался Адлай.
— Итак, тут всё прозрачно пред очами моими! Нет нужды в совете, мудрость царя вашего спасёт народ моабитский! Раз нет в народе том великого воинства, раз нет там мудрецов, подобных тем, кои воспеты в песнях, а есть только безумство и не почитание богов, то дело видится мне яснее. Не иначе, там не обошлось без великого колдовства. А ты, мой верный раб, иди домой, отдохни с дороги и приласкай жену. Оставим заботу эту дню завтрашнему. Сейчас слишком поздно, чтобы думать о столь важных делах, — заключил владыка Моаба.
С тем и удалился от царя главный советник Адлай.
 
* * *
 
Утро встретил царь Балак, сын Ципфора, в своей постели. Несмотря на известие от своего главного советника о народе, который уничтожил амореев с их царём, Балак был убеждён, что только сильное колдовство помогло этому кочевому народу одержать верх. Теперь осталось дело за тем, чтобы разыскать волхва, который будет могущественнее колдуна в стане пастухов. Тогда уже Моабу не нужно будет бояться за своё будущее, а город Хешбон будет покинут кочевниками, ибо они не живут в городах. Так думал царь моабитян, вставая со своего ложа, в то время как солнце начало свой спуск к горизонту.
Цеф и Адлай ждали, когда Балак примет их. Вышедший к ним раб сказал, что царь не велел никому его беспокоить и если царю понадобиться совет, то он сам пошлёт за ними. Впрочем, если подождать, пока владыка Моаба проснётся, возможно, тогда он изменит своё решение. Советники решили ждать своего господина, и в его ожидании текли часы.
Хотя Цеф не испытывал к главному советнику ничего, кроме презрения, а тот отвечал ему взаимностью, но чувство долга первого и страх за свою судьбу второго на время сблизили двух членов совета. Первым заговорил Цеф — после обычных формальных приветствий он расспросил Адлая о том, что произошло за время его поездки к мёртвой столице мёртвого народа. За несколько часов до этого старый солдат уже получил вести от многих воинов, которые сопровождали главного советника при его возвращении, и многое знал. И всё же получить сведения о народе пустыни из уст Адлая считал своим долгом. Цеф внимательно выслушал весь рассказ посланника царя, прерывая его лишь для уточнения тех вопросов, кои считал важными.
— А как полагает почтенный Адлай, в чём причина того, что столь плохо вооружённый народ, который не имел колесниц, панцирной пехоты и благородной конницы, выиграл сражение у могучего Сигона? Ведь всем известно, аморейцы были искусны в военном ремесле, — после всего сказанного спросил начальник над воинами.
— Я думаю, причина в том, они многочисленны. Но наш мудрый царь находит, что среди них есть некий великий колдун, который проклял амореев. А что скажет главный воин Моаба? — продолжал беседу Адлай.
— Те, которых многие называют «пастухами», не кто иные, как великие воины! А тот, кто над ними, ведёт народ свой к ясной цели, — ответил Цеф.
— В чём же величие этих воинов? У них нет доспехов, нет хорошего оружия. Я уверен, что они не знакомы со многими построениями солдат в битвах, — язвительно отметил Адлай.
— Величие воина не в оружии и построении, а его готовности умирать и убивать. Мужчины народа сего готовы делать и то, и другое, ибо они знают, за что несут смерть и могут сами принять её, — сухо ответил командующий над воинами.
Тут вышел раб и сказал, что царь, проснувшись после длительного сна, не изъявил желание говорить с ними, а приказал позвать к себе жреца Баала и звездочёта.
Двум вельможам не осталось ничего другого, как покинуть зал, где они ожидали приёма. Адлай направился в свой огромный дом, помышляя лишь о том, как сохранить богатство и жизнь себе и своим близким. Начальник над воинами велел созвать командиров сотен и начальников башен столицы, дабы вести военный совет, не дожидаясь решения своего монарха.
Царь же, отправив за жрецом и звездочётом, принял пищу в своём дворце. После чего ему доложили, что призванные им служители ожидают, когда Балак допустит их.
Правитель Моаба принимал своих подданных не в зале совета, а в одной из многочисленных комнат своего дворца. Пересказав виденное Адлаем, он повелел им добраться до главного лагеря народа пустыни. Среди прочего они должны были выяснить, кто есть главный колдун, проклявший амореев. Царь приказал не брать много слуг и охраны, а в сам лагерь явиться лично.
Так же повелел взять дорогие подарки, которые могли бы вызвать восхищение у дикарей, а заодно и узнать их планы. А именно: какую землю обещал кочевому сброду их Бог? С тем и отправил своих подданных царь Балак, сын Ципфора.
 
;
Глава 2. Послы Балака
 
 
 Можно роптать на свою судьбу бессмертным богам, но воля царя заставит тебя идти навстречу ей даже в лагерь ужасных варваров, коим не знакомы прекрасные статуи и дома с крышами. Не знают также дети пустыни о стихах и как прекрасны девы на праздниках в честь богини Ашеры. Посох и кнут — вот орудия пастухов. Нет нужды им во дворцах с колонами и статуями. Живут они подобно диким зверям, в жилищах из шкур или вовсе ночуют под звёздами. К чему им посуда тонкой работы, раз едят они простую пищу, готовя на своих кострах? Женщины их грубы и не красивы. Они более способны к тяжёлой работе даже в то время, что носят плод. Чужды им бесполезные в пустыне наряды и тонкие ткани.
Тяжка доля служителей царя! Не только услаждаться пирами можно под крышей его, но и нести службу, ту, что скажет государь, — вот удел всех, кто подле него. Какую службу потребует от тебя Балак завтра, известно одному Баалу.
Посетовав на свою печальную долю в кругу близких, покинув свои дорогие дома и взяв с собой лишь небольшую охрану со слугами, Фад — верховный жрец — и Кокхав — царский звездочёт — отправились в путь к страшным дикарям. От царя они получили благословение, серебра для подарка, а также богато украшенное блюдо, на котором в священные праздники подают ягнёнка.
— Как полагает, уважаемый Кокхав, оценят ли дикари тонкую работу ювелира? — спросил у своего попутчика верховный жрец.
— То известно лишь бессмертным, кои через звёзды диктуют свою волю. Я думаю, варвары настолько глупы и необразованны, что вряд ли поймут всю красоту царского подарка. Однако как знать, для чего царь сделал это? Возможно, сами боги советовали ему, он ведь ближе всех к ним из смертных, — отвечал звездочёт.
— Истинно так! Даже я, верховный жрец Баала, не могу достигнуть той прозорливости в общении с богами, коя есть у нашего мудрого царя, — вторил ему Фад.
Весь путь от столицы Моаба до того места, где Иордан впадает в море, занял четыре дня. По дороге решили обойти стороной Хешбон, где стоял Лазарь со своими людьми. Не было желания у послов царя лишний раз встречаться с пустынным народом, ибо судьба непостоянна, им может не так повезти, как Адлаю, — никому не ведомо, что в головах у тех свирепых людей.
Не было в пути чего-либо достойного очей царских посланников, обычно двигались вдоль берега моря, так что с востока их прятали горы, а с запада солёная вода. Подходя к тому месту, где предположительно должно было располагаться стойбище кочевников, остановились на ночлег. Вперёд выслали двух всадников выяснить, где стоит сам лагерь. Диск солнца уже скрылся за горизонтом, но ещё давал слабый свет, когда те вернулись и сообщили, что лагерь пустынного народа находится на севере, примерно в двух часах езды. Вскоре ветер переменился, и запах от стоянки воинствующих пастухов с их скотом достиг благородных ноздрей царских вельмож.
После ужина решили лучше всего отправиться навстречу судьбе с первым светом, дабы ожиданием своей участи не терзать душу. В эту ночь члены совета царя не смогли сомкнуть глаз, обдумывая, увидят ли они завтрашние звёзды и что сказать великому колдуну Моисею, если боги позволят им говорить.
Утро встретило послов жарким солнцем; казалось, в этой жаре плавился сам воздух, искажая причудливой игрой света всё вокруг.
Всё же солнечным днём мысли вельмож были не такими мрачными, как этой бессонной ночью. Произнеся молитвы богам, запрягли коней и взяли двух слуг, после чего отправились к месту, где народ пустыни устроил себе стоянку. Увидев лагерь, отдали коней провожатым и взяли подарки царя. Когда они подошли к первому ограждению, их остановил стражник.
— Стойте! Назовите себя! — строго окликнул он.
— Мы послы великого царя моабитян Балака. Я — Фад, а это Кокхав, — так сказал верховный жрец, сознательно не сказав про то, кем они являются при дворе царя, дабы не вызвать гнев у хозяев лагеря.
— Что нужно царю моабитскому? — продолжил допрос страж.
— Он лишь велел рабам своим благодарить владыку вашего Моисея за то, что держал верх над проклятым Сигоном. Ещё Балак велел передать подарки от нас, — так отвечали послы.
Воин позвал своего начальника, тот оглядел моабитских вельмож и осмотрел их дары. Убедившись, что при них нет оружия, разрешил послам следовать в лагерь. Им было указано, что шатёр Моисея находится недалеко от скинии, стоящей отдельно в центре стоянки. По дороге велели не задавать вопросы встречным, а в случае, если заговорят с ними, то отвечать, кто они и как их пропустили — прямо. Впрочем, до самой скинии дошли без происшествий, но, подойдя ближе, были остановлены Пинхасом, сыном Елеазара, стоявшим на её охране.
— Стойте! Кто вы такие и какое дело привело вас сюда?! — окликнул их воин.
Послам пришлось повторить свои слова, которые были сказаны при входе в лагерь.
— Это место священное, оставайтесь здесь и ждите! К вам выйдут навстречу! — так сказал Пинхас, который всю ночь охранял походный храм пустынного народа.
Впрочем, долго ждать послам Балака не пришлось. Навстречу им вышли два воина и велели следовать за ними. Обойдя скинию, в которую не дозволялось ступать иноплеменникам, подошли к большому шатру. Там их уже ждали Моисей с Елеазаром, в окружении нескольких знатных израильтян.
Воины ввели моабитян под свод, показав на того, встречи с кем так искали послы, после чего удалились. Оказалось, первый караул сынов Иакова уже сообщил о прибытии посланников с Моаба и следил за ними в лагере, пока те не достигли места, кое им было указано.
— Мы, рабы Балака, сына Ципфора, рады приветствовать великого Моисея — главу народа своего! Как нам называть вас? — приветствовали хозяина послы.
— Мы народ Израиля, сыны Иакова. Приветствуем подданных царя Балака. Моисей не глава, а пророк, через которого вещает Господь волю свою. Бог вывел нас из рабства и учил нас через него, — отвечал Елеазар за Моисея, чем несколько смутил моабитян.
— Наш царь, да пошлют боги ему долгую жизнь и счастливое правление, шлёт тебе в благодарность за то, что ты низверг кровавого Сигона-аморитянина, подарок. Вот серебро и блюдо из золота для святых даров во время праздников, — сказав это, верховный жрец вынул из сумки подарки.
— Благодарим Балака за серебро, но блюдо для торжеств не можем принять, ибо оно для празднеств вкруг идолов ваших, а это мерзость для нас. Да и к чему кочевому народу блюдо из золота? — так ответил Моисей.
Речь его едва удалось разобрать послам, языком он был слаб, чаще за него говорил Елеазар.
— Ну что ж, на то воля хозяина, раз блюдо из золота бесполезно при переходах от стоянки к стоянке, тогда прими от нас двух коней. Они подле стана твоего, — молвил Фад.
В ответ Моисей ничего не сказал, а лишь утвердительно качнул головой. После того, как официальные приветствия были закончены, гости перешли к делу.
— Царь Балак повелел передать тебе, что он не враг народу твоему. А также просил узнать, нет ли нужды народу Израиля идти через землю моабитскую, ибо мы в знак дружбы не будем чинить тебе препятствий, — говорил верховный жрец Баала.
— Передай своему царю: мы идём в землю, обещанную Богом. Земля та за Иорданом, нам нет нужды в проходе через Моаб. Страна народа твоего и что за ней не обещаны нам Отцом Нашим, — прямо отвечал Елеазар.
На лицах жреца и звездочёта нельзя было не заметить облегчения. Они склонили головы в знак признательности.
— А дабы отвести от себя беду в грядущем, дадим вам совет. Разрушите капища ваши и обратитесь к свету Бога Единого. Храмы свои поверните к нему, тогда не будет у вас и детей ваших под солнцем страха перед сынами Иакова, — продолжал первосвященник израильтян.
— Мы верим в Баала и Ашеру, как можно сменить веру? — недоумевал Фад.
— Через звёзды они говорят с нами, — вторил ему Кокхав.
— Боги ваши — мерзость! Тогда знайте: то, что говорил начальник колена Гадова Лазарь и начальник его сотни Исаак послу Балака под Хешбоном, правда! — сказал Моисей, повысив голос.
— Не ведомы нам слова сих мужей, — переглянувшись, ответили гости.
— И третий раз повторим для ушей царя Балака, сына Ципфора! Не помышляйте против нас ничего, тогда будет время для народа вашего, а там и милость Господа на души ваши, — так говорил Елеазар послам.
На том переговоры были окончены, нечего было обсуждать. Гости израильтян после совместной трапезы были сопровождены до своих шатров, где они передали обещанных коней в подарок Моисею. По дороге разговоров не вели. В тот же день послы Балака свернули лагерь и двинулись в свой удел, справедливо полагая приказ Балака исполненным.
 
* * *
 
Спустя несколько часов к Моисею прибыл лазутчик с севера, который доложил, что Ог  — царь Башанский с армией движется на сынов Иакова. Войско же его многочисленно, и есть люди в нём вдвое выше израильтян ростом, видом же страшны они. Так собирается Ог со всем народом его близ города Едреи.
«Он сам выбрал удел свой — быть следующей жертвой народа-льва! Шлите людей с вестью по коленам нашим. Пусть собирают начальники воинов на юге от Едреи! Не бойтесь, ибо сам Господь предаёт его, и весь народ его, и всю землю народа его в руки израиля! Поступим с ними так, как поступили с Сигоном, царём аморейским!» — говорил Моисей тем, кто был подле пророка.
Не теряя времени, гонцы отправились по коленам Израиля, а сам лагерь Моисея загудел, словно улей диких пчёл. Шатры его были свёрнуты с такой быстротой, что уже через час кочевники начали своё движение. С гор можно было увидеть, как человеческое море медленно мелеет, когда из него тоненькими струйками вытягиваются потоки людей. По прошествии ещё двух часов весь народ пришёл в движение.
Израильтяне держали путь на север, подобно огромным рекам, что вместо воды несли людей. Позже «ручейки» сынов Иакова от колен его, стоящих отдельно, также снялись с мест стоянки. Их люди устремились на север к Едреи, где они должны были соединиться с остальными. Великое множество человеческих ручейков то сливались в огромный поток, то вновь расходились на более мелкие, так что облака пыли видно было на много стадий вокруг.
;
Глава 3. Ог — царь Башанский
 
 
Новый день лагерь израильтян у Хешбона встретил привычной суетой. Женщины у костров готовили еду, часть мужчин увела стада ближе к реке, где трава сочнее и дух пустыни не имеет власти. Немногие остались в лагере, всех же прочих, кто был способен к работе, отправили в мёртвый город найти себе дома среди ещё не тронутых строений. Левиты тоже были отправлены туда для разрушения храмов и мест жертвоприношения богам амореев. После чего приказано им было воздать хвалу Господу на жертвенниках, что стали вместо капищ мёртвого народа. И так очистили город Хешбон сыны Иакова.
Поначалу люди роптали: «К чему нам город сей? Мы идём в землю, которую укажет нам Бог». Спустя время от Моисея пришли вести, что город Хешбон, как и земля к северу от него, будет первой землёй, на которой обретёт дом свой израиль. Объявив про то народу, кой был под рукой его, Лазарь не дал более пищи для сетований. Люди остались довольны, ведь поняли, что после долгих скитаний они наконец-то обретут себе дом.
Недолго радовались люди Лазаря. Едва успела умереть луна, как пришла весть от Моисея, что царь Башанский — великан Ог — идёт с войском на израиль. Всем мужчинам, кроме тех, кто нужен на охране города, покинув своих женщин и детей, надлежит скорее идти на север, дабы увеличить силу народа своего. Не тратя времени, глава колена сделал так, как велел ему Моисей. Скорым маршем кочевники выступили в путь к Едреи, туда, где должны были соединиться с остальным израильтянами.
На север сыны Иакова вышли до того, как родилось новое солнце. Перемещаясь по мёртвым землям, народ сей был схож со змеёй, что, не имея ног, скоро преодолевает пески. Лишь к вечеру останавливались израильтяне на ночлег, шатров не разбивали, ночевали под звёздами. Порою встречали вереницы своих соплеменников, но старались не пересекать путь и не идти по стопам друг друга. Тем, кто некоторое время шёл близ Иордана, было легче идти на север. Редкая растительность сменялась песками, низкие горы становились выше с каждым переходом. Затем начался спуск на равнину. Около пяти дней понадобилось Лазарю и людям его, чтобы достичь места, которое Моисей указал им. Ещё два дня ушло на сбор всех колен.
Между тем лазутчики возвращались из земли близ Едреи. Докладывали они, что враг собирает свои войска севернее города. Народ сей хоть и родственен амореям, и даже многие из них в войске Ога, но всё же они не такие, как рабы Сигона. Нет порядка в войске и нет пехоты из железа, но много там мужей ростом великих, и свирепы они, подобно диким зверям. Самым же огромным в армии Башана считается сам царь. Слухи дошли до израильтян, что ложе его сделано из железа, ибо никакое другое не может держать тяжесть гиганта Ога. Нефилимы — потомки людей и ангелов, так говорили в народе про великанов тех.
Моисей велел вестникам молчать о том под страхом смерти, а сам же собрал вкруг себя самых смелых воинов из числа левитов, выделив их в отдельный отряд, как и велел ему Господь.
«Вы лучшая кровь народа Израиля! Вот что открыл мне Отец Наш: Ог — исполин-нефилим, и у кого сердце ягнёнка, того может смутить рост его, но те, кто проверены в битвах, будут опорой всему народу, и знайте же, Бог будет над нами. Не убоитесь Ога! Рубите жилы ног царя Башанского, и он, подобно огромному древу под ударами дровосека, не устоит. Мечи свои спрячьте и возьмите топоры те, что найдёте в народе. Остальные братья-левиты будут рядом стоять меж колен народа нашего, а вам храбростью своею нужно проложить путь к царю Башана с оружием и верой в Господа Единого. Как будет каждый видеть в войске их, что повержен великан Ог, тогда смутятся сыны Башана! Будет поражать их израиль по всей земле, пока совершенно не истребит», — так передал Моисей слова Господа тем, кого созвал в своём шатре.
Воины, которых собрал Моисей, хранили молчание. Выслушав пророка, они лишь поклонились в знак того, что поняли приказ его — сделают левиты всё, как сказал он, даже если сами при том лишатся жизней своих. Дали они клятвы в том начальникам своим перед Господом.
Остальным же главам колен Моисей вверил тайну и велел делать также. «Отделите от себя самых смелых, и пусть они, подобно левитам, разят нефилимов в войске Ога», — так говорил пророк.
 
* * *
 
И вот равнина близ Едреи наполнилась воинами царя Башанского. Словно горные хребты сошли с мест своих — так в утреннем солнце виделось сынам Иакова войско великана Ога. То тут, то там над рядами врага возвышались великаны-нефилимы, но более всех был сам царь, который стоял в центре своей армии.
Поднимая тучи пыли, противники стали сближаться. Голоса труб Башана рвали в клочья утреннюю тишину. Кочевая армия Моисея шла молча, лишь поступь воинов и лязг оружия были слышны из боевых линий израильтян. Не было сложных речей о построениях, о тактике боя, об удержании части воинов вне битвы и вводе их в сражение по мере надобности. Всё, что делали израильтяне, — это так же, как при Иааце, стали в три линии. Среди этих линий стояли отдельно отряды, не имевшие щитов и вооружённые лишь топорами. В войске Ога не было порядка вовсе, недостаток же его с лихвой восполнялся силой и дикой яростью.
За шагом шаг к смерти или славе сближались две людские лавины, а над равниной витал запах смерти. С пятидесяти шагов противники стали закидывать друг друга камнями из пращей, с тридцати — дротиками, ещё мгновенье — и человеческие волны схлестнулись в яростном натиске.
В диком исступлении воины Башана накатились на линию врага. Великаны Ога вовсе прошли через первый боевой порядок, подобно раскалённому ножу сквозь масло, расшвыривая тех, кто пытался преградить им путь. Пройдя сквозь мелкое сито передового ряда изральтян, нефилимы отделились от прочих, оказавшись одни. Тут в дело вступила «лучшая кровь израиля»: словно стая собак, окруживших льва, левиты с яростью бросались на гигантов, пытаясь подрубать жилы их колен.
Великаны расшвыривали сынов Иакова. Те, кто мог, поднимались снова — и так раз за разом атаковали врага. Мало кому удавалось добраться до ног исполинских солдат и ещё меньше оставалось тех, кто мог наносить удары. И всё же топоры израильтян порою достигали своей цели.
Поначалу один, затем другой великан падал в лужи крови, своей и своих врагов, — падение их придавало сил нападавшим.
Рушились горы из плоти под топорами сынов Иакова. Вокруг каждого великана лежало не менее дюжины убитых детей пустыни и столько же едва живых. Упорство и смелость брали верх над силой и яростью. То там, то здесь падали исполины царя Башанского, повергая в ужас слабых сердцем вокруг.
Однако пока стоял, словно скала на ветру, сам царь, исход сражения был неясен. Волна за волной накатывались израильтяне на гиганта Ога, бесполезно разбиваясь о камень силы его. Уже больше сотни воинов лежало вокруг скалы-царя, собирая курган из тел храбрецов, и, казалось, не было такой силы в мире, что могла бы одолеть его.
Не знали руки его усталости, и не ведало страха сердце царя Башанского. Как могучая буря раскидывает снопы пшеницы, так повергал он врагов, атакующих его.
Трудно пришлось в тот день Пинхасу, сыну Елеазара, первосвященника. Вместе с другими левитами был отобран он Моисеем. Видел смерть уже не одного своего брата, но не колебалась душа его. Падая, вставали они, бросаясь на Ога-великана, пытаясь рубить его ноги. Забрасывали врага дротиками и камнями, кои отскакивали от кожаного панциря царя.
И вот в третий раз вставал Пинхас, и правая рука левита слушалась уже не вполне. Вновь пробирался он к ногам Ога, чтобы сделать один удар, если Господь будет милостив к нему. Снова, как ранее при Иааце, когда силы, казалось, вот-вот покинут его, обратил воин молитву к Богу
«Веди мою левую руку, так как правая уже не подвластна мне. Помоги мне, Отец Наш, пусть и жизнь мою возьми, но дай одолеть великана! А если погибну я, то нет лучше смерти, чем в бою!» — так молился он.
Дрогнул великан Ог под ударами левитов! Чей удар был последний, не знает теперь никто, но упал на колени царь Башанский, а затем рухнул вниз лицом, унося под тяжестью тела своего в мир, недоступный для живых, последних своих врагов. Радостным кличем ответило всё войско Моисея на падение исполина, враги же впали в смятение, размягчились сердца их.
Когда не стало ярости, место её занял страх. Хотя исход битвы не был до того предопределён, но мужество, оставившее воинов, хотя бы и многочисленных, превращает их в стадо, что должно пойти на заклание победителю.
И преследовали израильтяне врагов. Поражали бегущих дорогою к царству своему и во всём царстве их — так не осталось в нём никого из мужчин и женщин, познавших мужа. Сбылось пророчество Моисея и простёрлась воля Господа над царством Башанским, кое посмело выйти с силой против народа-льва.
Пинхас же был найден живым под телом мёртвого царя Ога. Топор в левой руке был в крови врага. Душа же левита находилась далеко от тела, но оружие, сжатое им в ладони, не было сил взять кому-либо. Так и понесли братья его в лагерь к отцу-первосвященнику с окровавленным топором в руке и едва дышавшего. В том многие увидели промысел Бога. Для чего-то Он усмотрел Пинхаса и сохранил ему жизнь, так как никто более из левитов, коих похоронил телом своим царь Башанский — нефилим Ог, — не имели более жизни в теле своём.
Открыв глаза, Пинхас увидел Моисея и отца Елеазара.
— Я славлю Господа нашего за жизнь твою! — воскликнул отец, обнимая сына.
— Я же славлю Бога за победу! За то, что Он послал нам храбрых левитов, чьими руками был убит Ог! — вознёс хвалу Господу Моисей.
— Не мы сразили нефилима, а сам Моисей. Он вёл нас, мы же были орудием в руках его! — так ответил едва пришедший в себя Пинхас, роняя окровавленный топор.
 
 
 
 
;
Глава 4. Командующий Цеф
 

Никто из членов совета царя Балака не видел войны. Не смотрели также его советники в лицо смерти. По милости богов не довелось им узреть, как из молодого воина уходит жизнь от ран, полученных в битве. Долг солдата — отдавать свою жизнь для того, чтобы жили другие. Оценят ли живущие под небом эту жертву, как распорядятся тем временем, что отпущено им?
Этим вопросом не раз задавался стоящий над воинами Моаба. Он видел войну. Видел Цеф, как железные солдаты Сигона сминают его войска, и, мучаясь от голода в осаждённом Хешбоне, люди едят толчёные опилки после того, как заканчиваются все запасы и употреблён скот. Довелось ему узреть, что есть «право сильного», когда они отбирают еду у слабых, теряя человечность. Порою думал он, как же быстро боги силой своего проклятия смывают с человека пыль цивилизации, обнажая то, что скрыто под ней. В такое время многие люди сильно изменяются, и нельзя сказать наверняка, кто и как поведёт себя на краю жизни.
Цеф понимал, что если война неизбежна, то лучше встретить её с мечом в руке, нежели с кубком вина. Потому командующий войсками и начальник башен был готов вооружить всех мужчин Моаба. Командир более полагался на оружие и стены, нежели на жертвы богам. Нет, он верил в бессмертных и их великие игры с родом человеческим, но считал, что боги помогают людям только в делах их, но не в праздности. Только у того, кто сеет, могут быть плоды. Посему, принеся положенные жертвы Баалу, он начал исполнять повеление Балака, данное ему на последнем совете.
Следующим днём после того, как был получен приказ от царя, командующий созвал своих подчинённых и распорядился привести в порядок все городские укрепления, провести подсчёт мужчин, способных к службе, по домам их. Вместе с тем отправил лазутчиков во все пределы Моаба собирать слухи о народе, что вышел из пустыни.
Спустя двенадцать ночей стали возвращаться первые соглядатаи  с Эдома, царства, что лежало к югу.
И вот какую весть принесли они: «Народ сей вышел из пустыни Син, что близ Египта, где он долгие лета был рабом фараонов. Некто Моисей, по слухам, человек богатый и даже названный сын дочери фараона, вывел его колдовством из рабства в пустыню. Далее след народа потерялся, и многие думали, что Моисей — безумный колдун, который повёл людей на смерть в мёртвые пески. О народе том забыли. Прошли годы, а несколько лун назад к пределам царства Эдомского пришёл некий сброд кочевников и просил их пропустить в землю, обещанную им Богом. Говорили они, что место это за Эдомом до самого Иордана. Пустынные бродяги назвали себя «израилем», некоторые именовали себя «сынами Иакова». Были многочисленны они, но люди Эдома с князьями вышли вооружённые к городу Кадеш, что у предела их страны. Тогда пустынники решили не испытывать судьбу, а отошли к горе Ор, где пребывали несколько лун. Спустя время донеслись слухи, что кочевой люд, обходя владения Эдомские, вступил в сражение с хананеями и царём их Арадом. Сыны Иакова разбили врагов своих. Впрочем, битв, по слухам, было несколько, и были они малым войском. После событий тех известия о народе, который вёл Моисей, обрываются, словно его и не было вовсе. Как и кому удалось спрятать такую силу, сие неизвестно. Затем, после рождения двух или трёх лун, кочевые стойбища обнаружились в Овофе. Скота было мало у него, и был израиль подобен тени, хотя бы и многочисленной. От Овофа, разделяясь на части, словно потоки горных рек, вышел уже он крепким караваном и остановился в Ийе-Авариме, в пустыне, что против Моаба, к восходу солнца. Их видели люди наши. Потом израиль ушёл в сторону долины реки Заред, где снова словно растворился, и не было вестей о нём в пределах земель, куда посылал Цеф людей».
Лазутчики с севера, придя двумя днями спустя, дополнили то, что было сказано главным советником царя при его посещении Хешбона. Те, кто принёс вести из земель амореев, говорили так:
«Через несколько лун кочевые стойбища видели у границ царства аморейского, и вышли они из пустыни со стороны рождения солнца на притоки реки Арнон с мёртвых земель за Иаацем. Так кружил израиль, словно хищник, вокруг жертвы, но не решался идти за Иордан через амореев. Частью видели его дозоры наши, что на границе Моаба. Там места, где часто приходят караванщики и пастухи для того, чтобы поить скот свой и пить самим. На войско Сигона они не походили, оттого и не узнал совет царя моабитского об израиле. Обойдя Моаб по землям малонаселённым, не предстал он пред очами нашими. Не знали мы ничего о нём, потому как не чинили пустынные люди зла Балаку и царству его, а прошли вдоль реки. Просили же кочевники у царя амореев тоже, что и у Эдома, пропустить в землю, которую Господь обещал им. Ответ же получили от Сигона: не пропустит он их в землю, им обещанную Богом, хотя бы и дали клятвы, что не выступят против него. Не взял также царь аморитян серебра от сынов Иакова. Вооружил он народ свой и послал весть царю Огу, чтобы тот скорее шёл к нему соединится, дабы вместе встретить дикарей и разбить их. Сам же царь амореев из гордыни своей решил атаковать израиль за Иаацем, где берёт начало песок. Однако народ пустыни, подобно молнии, настолько быстро разбил Сигона и уничтожил царство аморейское, что царь Башана не успел соединиться с ним. Только город Иассер не вывел защитников в поле, и долго стояли вкруг него сыны Иакова. Древом могучим посреди мёртвого царства возвышался он, ибо не знал израиль, как подступиться к стенам его. Так взят был он голодом, а не мечом. Нет в стане Моисеевом искусных людей брать приступом города, что окружены каменными стенами».
Лазутчики с севера мёртвого царства амореев прибыли последними, так как далее всех были от Моаба. Принесли они весть о том, что народ израильский разбил Ога-нефилима с войском его при Едреи, поступив с ним и царством Башанским так же, как и с Сигоном.
Из всего стало ясно командиру над воинами, что народ пустыни воинственен, но не безрассуден, а цель его — земля за Иорданом. И обещана она израильтянам тем, кого они считают за Бога.
Спустя ночи приходили остальные соглядатаи под крышу его и укрепляли мысли командующего, подтвердив сказанное до них. В числе прочего дополнили, что народ израильский родствен моабитянам, но богов их не почитает, а славят Бога Единого, на том и стоят они и те, кто над ними.
Собрав все сведения о кочевниках, которые стали доступны ушам его рабов, военачальник велел призвать командиров над воинами в пределах их, начальника конницы и старших в башнях Дибона, чтобы держать совет.
Поведав тем, кто был под началом его, то, что знал сам, он внимательно выслушал каждого по чинам их. Разные воины были под началом у Цефа, мало мудрых и много праздных. Не было заботы им о стране своей — кто пришёл на дело ради мзды, а кто ради коня. А тот, кто празден в миру, малодушен в брани. Многие высказались в том, что израиль не враг Моабу, но не разум вкладывал слова им в уста, а дрожь пред сынами Иакова.
Цеф же слово своё так держал: «Истину не знаем мы! Не ведаем и помыслов у сынов пустыни. Сегодня они направляются за море, что солью своей жизни не даёт. Как знать, чего завтра потребует от нас наш долг воинов? Будет война или нет, известно лишь бессмертным богам. Наше ремесло вменяет нам в долг держать готовыми мечи наши, острыми стрелы, высокими стены и крепкими врата городов, дабы смогли напоить кровью врагов наших землю, что взяли от отцов. Могуч израиль; подобно змею в пустыне, он быстро жалит врагов своих, как лев свиреп и как камень сердце воинов его. В чём слаб народ сей? Не было ещё под небом так, чтобы боги дали все добродетели одному! Уязвимы сыны Иакова в том, что не могут они брать города, когда в камень одеты стены их! И числом они велики, и то сила их, но в том и слабость. Войско числом огромным съедает всё в округе, как саранча посевы. Не может народ пустыни долго стоять под стенами нашими. И нам стоит иметь заботу о том, чтобы каждый колос, собранный в земле моабитской и в пределах от нас, иметь за стенами городов Моаба. Не будет тогда народ наш иметь нужду, подобно жителям Иассера. Всякому мужчине в доме его надлежит иметь копьё и быть готовым встать на защиту Отечества под начало ваше. С надеждой великой в милость Баала, что все труды наши дело пустое, я призываю и велю вам делать так. Владыку нашего Балака, сына Ципфора, да подарят ему боги всеобщий мир и процветание, я извещу о том сегодня же!» — так говорил командир над воинами Моаба.
С тем и отправился Цеф к своему царю, но ни в этот день, ни в другой не смог донести ему о том, как распорядился он временем, исполняя порученное Балаком. Царь же избегал встречи с ним, ибо командующий над войском наводил на него речами своими скуку либо вовсе лишал покоя.
Дела Цефа часто вызывали раздражение царя. Военачальник был готов действовать, несмотря на почтенный возраст. Сперва предлагал строить стены выше тех, что есть, далее по его настоянию были оставлены воины вдоль пределов Моаба, притом полководца не заботили траты. Не мог забыть Балак, как Цеф предлагал потратить серебро, кое получает Дибон за год, на доспехи, подобно воинам Сигона. Он один возражает царю на совете, когда остальные мужи, не лишённые мудрости, соглашаются с Балаком. Посему, командующий непременно уходил из дворца, так и не встретившись с владыкой Моаба. Рабы царя под различными предлогами давали понять, что царь его видеть не хочет или в данное время занят почитанием богов на одном из многочисленных жертвенников, либо гаданием.
Так, только в день, когда царь Балак созывал совет, мог видеть его командир войска Моаба.
;
Глава 5. Возвращение послов
 
 
 Дорога домой была подобна спуску с холма. Казалось, боги сами несли небольшой отряд. На сердце царских вельмож была радость от того, что живы они и исполнили приказ царя. Народ пустыни не имеет не только намерений вторгаться пределы Моаба, но и проходить через землю его. Даже ветер, что приносил с моря соль на одежды их, не печалил звездочёта и верховного жреца. Караван шёл неспешно, делая остановки. К чему теперь суета? Царь и так узнает от рабов своих радостную весть. Два коня и серебро — малая плата за покой Балака и мир в Моабе.
Так думали царские советники, радуясь в душе, что выполнили поручение своего владыки. Чем скорбнее был отъезд, тем радостней возвращение! Итак, обратный путь занял у них на два дня больше времени, нежели дорога к тому месту, где стояла кочевая орда.
По прибытии в Дибон послы царя распустили сопровождавших караван по домам их. Сами же, дабы не смущать царя видом странствия, омыли свои тела и сменили на себе одежды. Лишь после того дали владыке Моаба знать о своём возвращении.
Балак немедленно пригласил их во дворец и выслушал с нескрываемой радостью то, что говорили послы об израиле. В числе прочего отметил он, как же мудро поступил Фад, предложив варварам коней взамен отвергнутого подарка. «И как я сам не взял в ум, что для кочевника конь дороже золотой посуды!» — мысленно укорял себя царь, но вслух того не сказал.
После беседы Балак приказал выдать этим двум мудрым мужам награду за труды их. Жрецам Баала повелел принести в жертву от него белого вола в зиккурате Дибона, что и было сделано до того, как солнце покинуло небо. Царь сам присутствовал при том и не был удивлён видом жертвенного дыма, который белым столбом уходил прямо ввысь без какой-либо помехи. В том он видел благоволение Баала к дарам его. Последующие два дня Балак провёл в пирах и веселье.
Однако события третьего дня смутили царя. Подобно грому дошли до него вести о том, что народ израиля одолел в битве царя Ога. Царство его, подобно аморейскому, было занято и разграблено пустынным народом, и не осталось там никого из мужей его, не поражённых мечом. Спустя ещё четыре ночи стал возвращаться народ кочевой в мёртвое царство Сигона и становиться на равнинах против Иерихона, что у реки Иордан, и заполнил он равнину ту. И было их, как песка в пустыне, и покрыли израильтяне шатрами своими всю землю до границ реки Арнон, что близ Моаба.
Как ни было царю печально, но долг правителя состоял в том, чтобы собрать совет и выслушать всех, кто имел голос. Туман сомнения окутывал его, и всё же царь назначил время сбора на утро следующего дня, о чём и были извещены царские вельможи.
Падение царства Башанского и появление кочевой орды у границ Моаба не заставило сановников, да и самого царя прийти на собрание с восходом солнца. Впрочем начальник над войском был ко времени, кое назначил Балак. Нет, не тешил он себя тем, что события последних лун изменят царских вельмож. Не станут и впредь советники царя великими мужами, полными мудрости, коими им надлежало быть пред богами и народом своим. В душе его была надежда лишь на самого владыку Моаба. Обязан будет царь прислушаться к нему, хотя бы из страха перед кочевой ордой. Немыслимо же монарху полагаться на одно лишь колдовство да жертвы богам! С тем и сидел на своём месте одинокий советник царя — Цеф, командир над войнами Моаба и начальник башен его.
Царские вельможи стали собираться, лишь когда солнце взобралось на середину неба, сам же царь и вовсе не объявлялся. Занят он был тем, что тайно пригласил гадателей в покои свои.
Некоторое время советники сидели молча. Затем, после формальных приветствий, гул от их слов стал возрастать и был прерван с появлением царя. Члены совета почтили Балака стоя. Владыка Моаба занял своё место, жестом показал, что присутствующие могут сесть, и стал говорить: «Мой совет мудрецов, кой посланы богами в помощники, не секрет уже ни для кого, зачем я собрал вас. Дошла весть до пределов Моаба, что кочевой народ уничтожил царство Ога-великана, словно алкающий зверь, не оставил он ничего от народа Башана. Куда далее направит свой взор этот ненасытный хищник, знает только Баал, но стоит народ сей у границ наших. Послы мои, прибывшие от Моисея, уверяют, что Моаб не враг ему, но как знать, какое коварство в душе у великого колдуна? Не усыпляет ли нас волхвователь сей, дабы сделать народ моабитский добычей своей? Откройте уста ваши для ушей моих!»
Первым по традиции встал Адлай, он рассказал о том, как был гостем у Лазаря. Это было известно уже всем и не вызвало интереса вовсе.
Далее царь, нарушив очерёдность, велел говорить Фаду.
Верховный жрец Баала в точности поведал увиденное посланниками в лагере колдуна Моисея. Рассказал о дарах, которые отвергли почитатели идола, ему не известного.
— Отчего же уважаемый Фад полагает Моисея за колдуна? — спросил со своего места Цеф.
— От того, что одолел он два великих царства за время, немыслимое для смертных, и не может быть под луной такой силы человеческой! Ещё же на язык он слаб, то верный признак волхвователя. Кроме того, не может войско столь многочисленное двигаться по пустыне, обгоняя караваны. Должно быть, колдовством переносят духи по пескам людей его. И царь наш, да пошлют ему боги долгие лета, считает так же, — отвечал Фад.
Балак же с места своего кивнул в знак согласия.
— Дошли слухи до меня, есть у Моисея жезл и знамя медное в виде змея, коим духами злыми благословлял или проклинал, так говорят на рынках, — неожиданно вмешался смотритель караванов и торговых путей.
Цеф более не задавал вопросов, а больше слушал. В совете звучали предложения то заключить союз с израилем, отдав за них лучших дочерей Моаба, то обратиться к князьям Мидьяма и совместно собрать войско, не пожалев золота, вооружить людей пришлых. Некоторые высказывались за союз с Эдомом, пусть бы и уступить им пришлось области юга моабитян за помощь их. Царь же сидел и не выказывал ни малейшего интереса к дебатам в его совете. По всей видимости, он уже принял решение, но, как мудрый правитель, решил дело представить так, будто мысли эти были не его, а тех, кого собрал он под крышей своей.
Наконец очередь дошла до Цефа. Встав, он посмотрел на царя. Балак же всячески избегал встречаться с ним взглядом оттого, что был неприятен ему сей своенравный воитель. Оглядев присутствующих, командир войска Моаба начал свою речь: «Во исполнение воли царя Моаба Балака, сына Ципфора, я, раб его, отправил соглядатаев за пределы страны нашей...»
Далее он поведал о странствии народа Израиля, чем вызвал скуку у всех членов совета. В заключении же своей долгой речи Цеф предложил собрать воинов по домам их и иметь колосья за стенами, ибо кочевой народ не искусен при осаде городов в каменных одеждах. Отменить все широкие празднования во всём народе, а что не истрачено на них, пустить на снаряжение войска. Самим же не преступать реки Арнон, дабы не гневить богов и сынов Иакова. Держать послов у израиля от царства нашего, ибо врагов нужно держать ближе, нежели друзей. На союзы предлагал не надеяться, ведь союзники наши непостоянны, хотя и не отказываться от их помощи, коли таковая будет.
Когда командующий войском закончил говорить, в зале повисло молчание. То, что задумал Цеф, было делом трудным и стоило немало серебра.
Первым заговорил Фад.
— А что же прикажет делать смелый Цеф с колдуном? Есть ли план у него на то? Ведь помню, Хешбон не спасли стены от волхва Билама, когда Сигон вступил в него, — едко заметил Фад, чем вызвал восторг у царя.
— Я не смыслю в колдунах! Всё, что нужно воину, — это простая жертва да благословение богов перед битвой. Но нам не помогут колдуны, если не будет солдат на стенах городов наших, и не помогут волхвователи, если не будет пищи в закромах их. Боги не помогут нам, ибо они с теми, кто делами служит им, а не кто всё время проводит на жертвенниках вместо дел сих! Я был во многих храмах, но не видел там бессмертных богов, а видел лишь людей, продающих их имена. Только однажды я уверовал, что Баал с нами! Там в Хешбоне, когда воины, лишённые еды, молились и продолжали сражаться, хотя должны были умереть подобно многим горожанам, павшим духом. Именно помощь богов помогла спасти нам часть жителей, хотя и не спасла город, — отвечал командующий.
Слова его вызвали гнев сначала у жреца Баала, затем у самого царя.
— Довольно я терпел тебя, начальник над воинами! Мало того, что ты потерял Хешбон до моего царствования и что хочешь истратить всё серебро на мечи и копья для добрых жителей городов, послав их на смерть! Так ты, богохульник, позволяешь себе пред ликом царя своего сомневаться в милости богов и покровителей Моаба. Уж не хочет ли нарочно Цеф вызвать гнев их на головы наши? Ты предлагаешь всё посланное нам Ашерой спрятать в амбарах и лишить народ мой праздника в её честь, дабы она не давала нам впредь ни злака, ни скота, ни детей?! Велю тебе немедля покинуть совет, а завтра до заката покинуть столицу! Уделом тебе будет место, где Моаб встречает рассвет! — так Балак отдал свой последний приказ начальнику Цефу.
Уходя с совета, старый солдат впервые в жизни не смог сдержать слёз.
 «Пропал ты, Моаб, боль сердца моего! Пропал и ты, народ его, горе тебе с царём неразумным. Тяжёлой поступью приведут безумцы, полагающие себя за мудрецов, войну в предел твой, и нет защитника у тебя ни на небе, ни на земле!» — покидая совет, думал он.
Когда всё закончилось, царь держал последнее слово. Вот что говорил он:
— Добрые рабы мои, я, Балак, сын Ципфора, царь Моаба, внимал вам. Я изгнал из предела моего непокорного богам мятежного Цефа и отвёл гнев их от царства нашего. Впредь запрещаю вам упоминать имя его пред слухом моим. Великие боги дали нам мудрость. Истину тут молвил верховный жрец. Камни и воины не спасут нас от колдуна! Так неужели бессмертные не пошлют нам спасение? Кто может быть сильнее Моисея? Только более великий волхвователь и провидец. Колдун — царь колдунов! А где живут те люди, что отмечены богами?
— Известно место их, царь. Это Бабилон и города окрест его, — отвечало сразу несколько членов совета.
— Истинно так! А кто самый прославленный из них? — снова обратился Балак к совету.
— И в том, царь, нет тайны. Это Билам, что проклял Хешбон, — вновь отвечали его подданные.
— И тут прозорливость не оставила вас, — хвалил своих рабов царь. — Так что же посоветуют мудрые мужи мои?
— Я бы советовал нанять его хотя бы и за повозку серебра, но как быть с тем, что он помогал врагам нашим, амореям, в войне против нас? — сомневался Адлай.
— То можно простить ему, ибо он брал мзду за проклятие своё, а кто платит ему, тому он и будет служить. Нет причин ставить ему в вину это. К тому же не время сейчас вспоминать былое, а время думать о грядущем, — убеждал других царь.
 — В таком случае нужно, не теряя ночей, послать за ним от нас людей с дарами, путь же тот не близкий, — так говорил Фад.
Остальные соглашались с ним, чем вызвали радость в сердце царя. Хотя Балак до совета решил поступить так, но полагал, что прошлое Билама может смутить его советников.
— Пусть будет по слову главного советника, прозорливого Адлая. Отправьте к Биламу-волхвователю старейшин с дарами и царской милостью, дабы он пришёл и проклял израиль, может, тогда мы сможем сразиться с ним! Отправьте весть в Мидьям к братьям нашим. Пусть они тоже внесут свою лепту, ибо народ Иакова и их враг, и он меч над головами князей их, — так повелел делать царь Балак, сын Ципфора.

 
Рис.1 Предполагаемый путь израильтян.
;
Часть III

Глава 1. Первая встреча с Биламом
 
 Сбор царского посольства не занял много времени. Путь через мёртвые пески в Бабилон был известен, но не был прост. Расстояние между оазисами, где пополняли запасы и давали отдых людям и вьючным животным, при должном опыте можно было покрыть за несколько дневных переходов. А вот ошибись проводники — и караван мог вовсе сгинуть в пустыне.
Сам же путь через мёртвые земли был однообразен и тягостен. Глаз человека тонул в этом море песка. Один бархан сменял собой другой, точь-в-точь повторяя его. Порою песчаных холмов не было вовсе, и жёлтое море, уходя за горизонт, сливалось с небом. Путешественники, впервые пересекающие эти земли, весьма удивлялись, как в этой гиблой местности могут ориентироваться люди? Порой встреченный ими караван, шедший из Месопотамии, проходил на расстоянии полёта камня, выпущенного из пращи.
Царская повозка везла одного из его советников, почтенного Асшира , смотрителя рынков и караванных путей. Он возглавлял делегацию от Моаба с дарами для волхвования, а также сопровождал прибывших послов из Мидьяма с подарками великому колдуну Биламу за проклятие пустынных дикарей.
Асшир не был рождён в Моабе, его родиной была Месопотамия. Он, не будучи сыном знатных родителей, богатство своё нажил не тем, что наследовал золото и рабов, а знанием цены товара в разных частях известного ему мира. Ещё подростком Асшир много путешествовал с отцом-караванщиком и понял: богатства ему не приобрести трудом погонщика. Своё открытие в том, как цены на рынках разных царств отличаются друг от друга, он озвучил отцу, тогда тот только посмеялся и не внял его словам. Но мысль о том, что торговля есть путь из нищеты, крепко засела в голове у предприимчивого юноши.
Прошло время, и он сам стал водить вьючных животных, зарабатывая трудом проводника менее, нежели разницей в цене на пряности. Благо, что от отца Асшир знал животных и раскладывал свой груз по чужим тюкам. Так путь для его товара не стоил ничего для него самого. Это продолжалось недолго, пока он сам не выкупил первого верблюда. Не прошло и трёх лет, как он уже водил свой караван, а через семь лет рабы делали это за него.
Однажды знатный господин, который брал пряности для дома царя, предложил ему поставлять за долю малую товары прямо ко дворцу Балака, на что Асшир и согласился. Со временем он стал вхож во дворец владыки моабитян, спустя срок ему была предложена служба при дворе. Служба та вознаграждалась более, чем беспокойный труд купца-караванщика. Став царским вельможей, Асшир уже отлично знал, как устроен торговый мир. Он был очень осторожен в деньгах и не брал лишнего, притом думая не только о царском кармане, но и о своём собственном.
Причина же отправки Асшира состояла в том, что родом он был из тех мест, где жил Билам, а также прекрасно разбирался, кто и сколько серебра готов брать за свои услуги. Боги наградили его прозорливостью в таком хитром деле. Посему Балак решил, что лучше переговорщика для торга с колдуном из Фафура и представить нельзя.
Новая луна сменила ушедшую и уже состарилась, прежде чем царский караван достиг низовья Евфрата. Дорогу к дому великого колдуна мог указать любой прохожий. Их нисколько не смущало, что пришлые люди с разных мест то и дело спрашивали про Билама. Однако такой большой караван горожане видели впервые. Как бы то ни было, царские рабы и послы Мидьяма достигли цели своего пути. Ворота дома волхвователя открылись, те, кто были в доме его, без слов впустили гостей. Двор поглотил караван, словно того и не было вовсе, закрыв створки за последним верблюдом.
Асшир почти сразу узнал от раба Билама, что от прибытия под крышу хозяина до встречи с ним может пройти не один день. Известие это его весьма опечалило. Ведь как знать, каково сейчас положение дел у Балака и народа, данного ему богами? Царский советник, не пожалев серебра, стал упрашивать раба, чтобы тот изложил Биламу всю важность его вопроса немедленно.
Пророку и самому стало любопытно, кто эти люди, пришедшие под кров его в таком количестве. Узнав о прибытии послов сразу из двух царств, он решил принять их с тем условием, что сегодня не будет смотреть в зеркала, а только выслушает суть дела, ибо час уже поздний.
Гости вошли в зал, где сидел Билам. Поблагодарив его, они сели на мягкие подушки.
— Мир тебе, волхвователь Билам, сын Беора! Благодарим от сердца своего, что принял ты нас, рабов царя Балака и старейшин мидьямских, под крышей своей, — говорил Асшир.
— И вам мир, гости дома моего. Легка ли была дорога к нам? — приветствовал пророк гостей.
— Благодарим тебя, хозяин! Боги несли нас по пустыне к тебе на руках своих. Вот мы пред тобой в здравии и тем же числом, которым покинули пределы наши, — отвечали гости.
— Рад тому! Раз так, и вы отказались от трапезы и покоя после пути, то какое же дело вас привело сюда? Чего желает царь Моабитский? — интересовался Билам.
— Мы посланы к тебе, чтобы просить о милости. Некий народ, который зовёт себя «израилем», вышел из пустыни несколько лун назад. Направляется он в землю, обещанную ему их Богом. Земля та за рекой Иордан и морем, что питается водами его. Народ сей дик и жесток, более походит на разбойников, кои грабят караваны. Числом же он подобен звёздам. Так пришли они к амореям и уничтожили их со всеми, кто был в царстве Сигона. Выступил против них Ог — царь Башанский, — но с ним и царством его жестокосердные дикари поступили так же, как и с амореями. Теперь же пустынный народ стоит на север от нас по границам реки Арнон, не преступая пределов Моаба. Но как знать, что у них в умах? Нет сил у нас выйти с оружием против них. С ними колдун, коего они почитают как пророка, говорящего с их Богом. Имя тому, кто над ними, Моисей. Приди, прокляни нам народ сей, а за то возьми подарки от царя нашего и князей Мидьяма, ибо он и их враг, — так говорил Асшир, посланник Балака.
— Отчего взяли вы, что под силу мне это? — спросил Билам.
— Кому, как не тебе? Если ты не в силах, то нет в мире никого, кто мог бы сделать это. Известно нам: кого ты проклянёшь, тот проклят будет, а кого благословишь, благословлён! — отвечали послы.
— Это возможно только Богу, я же лишь орудие и поступаю только по воле Его, — говорил пророк.
— Пусть так. Возможно, Богу будет угодно через тебя проклясть варваров, врагов всего упорядоченного, сеющих хаос в земли народов высоких! Ведь кому, как не Ему, противен должен быть народ сей? А мы отблагодарим и тебя, и Бога, который почитаем тобой по слову твоему. Что скажет нам на то почтенный Билам, сын Беора? — вопрошал Асшир.
— Ну что ж, ответ сейчас не в силах я дать. Мне нужно вопросить Господа, а тогда всё исполню по велению Его. От себя же скажу, что не знал ничего о народе этом до дня сегодняшнего, и от вас я впервые получил весть о горе вашем. Думаю, Бог решит по справедливости, а пока оставайтесь у меня на ночь, примите пищу в доме моём и ждите ответа утром, — закончил говорить Билам.
 
* * *

Покинув зал, Билам пожелал остаться один в покоях своих и по обыкновению велел принести розового вина, кое так хвалил Господь, еды и фруктов. После чего в молитве своей он просил Отца Народов быть гостем сегодня ночью и дать ответ, можно ли начать путь свой в Моаб? Ещё один вопрос беспокоил его, что это за народ такой, который смог победить два великих царства, стоявшие под солнцем долгие лета?
И вновь Отец Народов пришёл под крышу его в привычном образе.
— Благословлён пророк Билам среди живущих. Ты желал видеть Меня, вот Я пред тобой! — приветствовал Гость хозяина.
— И я приветствую Гостя моего, — отвечал Билам.
— А что это за люди у тебя? — неожиданно спросил Бог.
— Как, разве Ты не ведаешь? — недоумевал хозяин.
— Сегодня Я был далеко отсюда, взор мой не был у страны между двух рек, если бы не твоя мольба, то вовсе не появился в стране твоей, — так отвечал Отец Народов.
— Это послы царя Балака, который правит Моабом, а с ними старейшины мидьямские. Сегодня прибыли они и тут же пожелали говорить со мной. Вот они, гости мои, — так отвечал пророк.
— И чего же хотели послы от тебя? — сказал Господь, пристально посмотрев Биламу в глаза.
— Царь Балак боится за народ свой. Вот вышел народ из пустыни и покрыл всю землю пред ним. Уничтожил два царства, так нет в нём теперь ни живых, ни мёртвых на земле, словно и не было их вовсе. О народе том мало знают они. Просят послы, чтобы я поехал с ними в Моаб и проклял их от Тебя. Дикари сии не знают порядка. Но я делаю всё, как Ты велел мне, и без слова Твоего не могу творить произвол. Вот почему Билам молил Тебя прийти, — закончил пророк.
— Ну, что ж… Вот Я перед очами твоими, и ответ Мой такой. Не ходи с ними, не проклинай народа сего, ибо он благословлён. В том слово Моё. И хотя бы ты любим Мною, но запрещаю тебе путь в Моаб, — так отвечал Творец.
— Как?! Разве не проклятие несёт народ сей? Да и что это за пастухи, уничтожающие царства? Числом они подобны звёздам, а я, возлюбленный пророк Твой, и не ведаю вовсе ничего про них? — недоумевал Билам.
Господь не счёл нужным держать ответ пророку, а лишь повторил сказанное ранее. В ту ночь Он не притронулся ни к вину, ни к трапезе, покинув дом Билама до рассвета.
Остаток ночи пророк не спал. Он думал, посетит ли его ещё Господь? Не отвернулся ли Он от несчастного Билама за глупость его? Как можно спорить было с Ним? Были ещё вопросы, которые волновали его не менее. Кто этот народ дикарей из пустыни, о котором он ничего не знал до сегодняшнего дня? Почему Господь ничего не сказал ему? А этой ночью и вовсе запретил идти в Моаб, а о проклятии и речи быть не могло. Отчего народ израильский благословлён? Чем выделил его Отец Народов среди прочих? И это любопытство не давало пророку покоя.
Утром он, как стало только возможно, пригласил гостей из Моаба и Мидьяма.
— Идите в землю вашу и скажите, что не хочет Господь разрешить идти в Моаб, — так сказал Билам, чем ввёл гостей в недоумение.
На все увещевания и просьбы установить цену он не отвечал ничего, кроме сказанного ранее.
Так отправились послы в уделы свои тем же числом, которым пришли в дом Билама.
;
Глава 2. Вторая встреча с Биламом
 
 
Балак в своём дворце находился в томительном ожидании, постоянно отсылая рабов то к Арнону, то к восточным границам Моаба.
С берегов реки было видно часть стана израильтян. Царь надеялся, возможно, они вовсе покинут долину реки и начнут свой путь за Иордан. Однако пустынный народ только множился день ото дня. Спустя как небо произвело на свет две луны, вестей от послов не было. Хотя бы и караванщики доносили царю, что срок ещё не подошёл и ждать послов обратно рано, но каждый новый день отправлял царь на границу своих людей проверить, нет ли на горизонте Асшира с караваном. Так проходили все дни до встречи с посланниками из Месопотамии.
Терпеть это невыносимое и щемящее чувство в груди царю помогали жертвенные ритуалы и вино. От былого веселья не осталось и тени. Владыка Моаба был мрачен и раздражителен. Единственными людьми в его окружении, кого он ещё слушал, оставались гадатели, что во множестве имелись при храмах.
И вот в один из дней донесли Балаку о царском караване, замеченном у границ Моаба. Весть же о том, что Билама нет среди его людей, достигла ушей царя раньше, чем он узрел Асшира. Разочарованию Балака не было предела. Владыка Моаба всё же вызвал смотрителя рынков, дабы услышать, как всё было, из его уст.
— Так отчего же нет волхва Билама с вами? — нетерпеливо спрашивал царь.
— Оттого, что его Господь не велел ему ехать в Моаб и проклинать пустынных дикарей. Так он сказал рабам твоим, — отвечал Асшир.
— А как по-твоему, отчего он сказал это? — спрашивал Балак.
— Я не знаю того, государь, он только сказал нам, что ответ даст утром, по слову его и случилось, — говорил смотритель рынков.
— Может, награда показалась ему невеликой?
— Он ничего не говорил про то, даже не слышал цены, — вновь отвечал царский вельможа.
— Были ли он обижен или оскорблён чем-либо? Можно ли предположить, что он ненавидит Моаб или его кто-то перекупил из врагов наших?
— В разговоре с нами он был обходителен, не выказывал ни раболепия, ни презрения. Ничего про подкуп волхва неведомо мне. Он сказал нам только то, что твой раб передал тебе.
— А правду ли говорят, что человек сей весьма богат и дом его более походит на дворец? — задал царь ещё один вопрос.
— Это правда, мой царь. Весь караван принял дом его, и не было тесно тем, кто был под крышей. Не взял он с нас мзды за кров и пищу. Говорят, люди, пришедшие за волхвованием, могут жить в доме Билама. Но также и очи его стоят дорого, и не знает он недостатка в ожидающих. Колдун из Фафура богат, это можно знать наверняка, при том, что в разговоре прост и смотрит в глаза, — так отвечал Асшир своему царю.
— Хорошо, иди в дом свой. Не будет тебе наказания за то, что не привёз сюда волхва, но и награды не жди за труды свои, — так закончил разговор Балак.
Асшир был рад этому. О награде и не помышлял он, думал, лишь бы гнев царя не обрушился на него.
Балак же предался своим мыслям...
«Ах, глупец я, глупец! Кого послал?! Неразумного погонщика в одеждах вельможи! Он же за серебряную монету будет торг вести, пока сила есть в устах у него. Жаден, скуп и глуп раб мой Асшир. Сидеть бы ему на рынке да продавать финики. А что Билам? Увидел сразу человека неблагородного, посланного к нему, оттого и отказал. Узрел прозорливый колдун непочтение к себе! Тотчас понял, что хоть и царь его призывает, но серебро он получит из рук простолюдина, и награда будет не по нему. Ах, глупец я, глупец! Немедля призову весь совет и велю им отправляться в путь. Асшир же останется в Моабе, дабы не обидеть волхва. Пусть хоть всё серебро царства моего везут с собой, но не будет им дороги назад без Билама. Завтра же держать князьям путь через пески!»
В тот же день царь призвал к себе князей, кои заседали в совете. Он приказал им идти с первым солнцем за колдуном в Месопотамию. Все, кроме жрецов, должны были покинуть столицу. Балак дал понять, что не ждёт он без Билама обратно рабов своих, ибо от них зависит судьба Моаба.
Члены совета молча выслушали своего царя и, поклонившись, незамедлительно стали готовиться в дорогу.
Ещё новое солнце не родилось над землёй, а огромный караван князей Моабитских, гружённый серебром и дарами, в окружении охраны отправился в путь за Биламом.

* * *
 
Спустя время, как небо произвело на свет новую луну, караван с князьями был у дома пророка, которого они достигли без происшествий. Так же, как и прежде, врата его отворились, и все вошли во двор.
Князья молили встречи с пророком немедленно. Билам принял их с тем условием, что только выслушает гостей своих.
— Мир тебе, добрый волхвователь Билам, сын Беора! Благодарим, что оставил ты дела насущные и принял нас так скоро, — приветствовал хозяина Адлай.
— И вам мир, послы царя моабитского! Какое дело так скоро привело вас вновь? Разве не вернулся первый посланник в Дибон или он неверно передал Балаку ответ от Господа, который тот дал через меня? — спрашивал Билам.
— Слава богам, гости, которые были у тебя около двух лун назад, вернулись в добром здравии. Царь послал нас, князей моабитских, дабы почтить тебя, ибо прибывший ранее хотя бы и был равен нам в совете, но не был сыном благородного отца, — так говорил Адлай.
— Разве ответ Господа завит от того? — недоумевал пророк.
— Мы рабы Балака и не знаем этого, но он просит тебя. Не откажи, приди и прокляни нам народ сей. Сделает он тебе великие почести и всё, что ты ни скажешь, даст он тебе!
— Хотя бы Балак давал мне полный свой дом серебра и золота, не могу преступить повеления Господа и сделать что-либо по произволу своему, — отвечал пророк.
В ответ на свои слова он увидел ужас в глазах послов. Адлай же упал пред ним на колени.
— Заклинаю богами великого волхва пойти с нами из милости! Не примет рабов своих Балак без тебя! Пропали мы! Да что там души наши, пропал прекрасный видом своим Моаб, обгложут его варвары, как вол траву полевую! Смерть сеют они народам тем, через которые шли стопы его и колдуна Моисея, кой ведёт их.
После этих слов слёзы выступили на глазах у главного советника Балака и послов моабитских. Сам же Адлай на коленях подполз к сидевшему Биламу и взял полы одежд его.
— Впрочем… Останьтесь на ночь, и я узнаю, что скажет мне Господь, — растерянно ответил Билам.
В глазах его гостей просияла надежда, и они, более не смея беспокоить хозяина, поклонившись, удалились.
«Как же быть мне? Господь запрещает идти с ними, но сам же говорит: я пророк от Него. А раз пророк, то должен же видеть дела Господа, а я и не знаю, что Он такое делает. Ведь доселе Творец охотно делился со мной знанием о мире, и я полагал, что вижу, как становится он прекрасным. А вышло же целое племя людское и повергает в ужас народы высокие. Он же не позволяет мне не только идти с послами проклясть израильтян, но и вовсе ничего не говорит про кочевников, словно то великая тайна для меня, да ещё и благословил их. Тогда выходит, что я ничего не знаю о делах Его! Господи, умоляю, приди сегодня же ночью и разъясни мне, неразумному, что же Ты такое делаешь в земле у Солёного моря?» — молился пророк в душе своей.
Поздним вечером Билам приказал служить ему в покоях, где он по обычаю принимал Отца Народов. Когда же всё было готово, то не сразу Бог посетил пророка, но всё же встреча состоялась, и, войдя в дом Билама, Творец в который раз стал его гостем.
— Я приветствую Тебя под крышей моей! — встав со стула, говорил пророк.
— И я приветствую тебя, Билам, сын Беора, — отвечал Господь.
В голосе Отца Народов не было прежней радости. Более он походил на уставшего мудреца, которому целый день приходилось учить неразумных детей.
— Сядь со мной, как прежде, не откажи в милости! Отведай вина и пищи со мной, — просил Билам.
Господь ничего не ответил, но сел, дабы уважить хозяина. Билам же налил вина, руки его плохо повиновались от волнения. Он сел напротив, и оба, молча подняв чаши, выпили. Творец же молчал, а хозяин не мог более сдерживаться:
— Прости меня, Отец Народов, вовсе я не понимаю дел Твоих, даром Ты меня выбрал в пророки, ибо я слеп.
— Благословен ты, Билам, сын Беора, ибо Я слышу тебя, — отвечал Господь.
— Так почему же Ты, как прежде, не расскажешь мне, что же там за народ такой, кой нельзя проклясть за дела его, и отчего он благословлён Тобой? Ну, впрочем, важнее для меня, почему даже смотреть нельзя в его сторону и запрещаешь Ты мне ехать в Моаб? — задавал вопросы хозяин дома.
— Билам, прошу тебя, не сомневайся в выборе Моём. Как прежде, Я повторю тебе то, что говорил ранее, ты — пророк! А народ пустынный, кой наводит ужас на царства у Иордана и моря, питаемого им, есть не кто иные, как возлюбленные дети мои. Оттого я запретил тебе ехать, ибо сего может не принять душа человеческая и то, что станет пред очами твоими, может вовсе лишить тебя разума, — так отвечал Господь.
— Раз так и я могу лишиться рассудка, если увижу дела Твои, то знай, неведение лишит меня разума наверняка, ибо я пророк Твой и хочу пройти свой путь до конца, — расхаживая по комнате, говорил хозяин дома.
— Ну, раз нет мира в душе твоей, то собирайся с князьями моабитскими в путь. Я же предупреждаю тебя, делай только по слову Моему! Прежде чем поедешь, знай: то, что ты увидишь в Моабе и пределах его, не даст тебе радости, а принесёт скорбь. И только сейчас можешь отказаться от дела сего и будешь сидеть подле меня тотчас! А поедешь к Балаку, то только пройдя путь до конца, вновь быть тебе званным в царство Моё. Итак, решай, Билам, сын Беора, — говорил Господь.
— Велик соблазн сидеть у престола Твоего сегодня же, но как быть мне цельным, зная, что не всё сделано здесь? Я не могу быть гостем, пока не увижу дела Твои у Солёного моря, питаемого Иорданом, — отвечал Билам.
— Тогда, то вот тебе моё разрешение и благословение. Иди же с князьями моабитскими и делай то, что должно тебе! — сказав это, Отец Народов осушил чашу вина и покинул дом пророка.
Этой ночью не спали князья Балака. Ждали они утреннего ответа великого волхва. Как только солнечный свет стал отгонять тьму, пророк дал ответ, чем вызвал радость в глазах послов. Не теряя времени, поехал он в повозке с караваном в тот же день. Вперёд же Адлай выслал гонца сказать царю, что исполнили они волю его и едет с ними Билам, сын Беора, дабы проклясть израильтян.

Рис.2. Путь Билама в Моаб.

 
;
Глава 3. Кериаф-Хуцор
 
 Царь Балак потерял покой. Жертвы и мольбы уже не помогали найти мир в его душе. В тревоге он проводил дни ожидая князей, посланных за упрямым волхвом. Мучительно ползли часы, и царь не сводил глаз с горизонта, постоянно отправляя всадников, дабы те смотрели, не идёт ли Билам с караваном? Каждый час, встречая посланного им ранее разведчика, он ждал с нетерпением его доклада. Казалось, уже всю свою жизнь он делает это и нет ничего важнее прибытия Билама. Балак то злился на него, то молил богов послать волхва в караване. Но вот, когда казалось, что послов царя не будет вовсе, а его приказ лишь иллюзия, один из всадников с радостным лицом пал пред царём.
— Говори немедля, ты видел Адлая с князьями и едет ли Билам в его караване? — нетерпеливо подойдя к всаднику, спрашивал Балак.
— Мой царь! Нет, я не видел сих достойных рабов твоих, — отвечал валившийся от усталости всадник.
— Я вижу по твоему лицу, ты везёшь мне добрую весть, говори же, с чем ты ко мне? — взяв за плечи посланника и поднимая его с колен, спрашивал царь.
— Я встретил гонца от князей наших! Он был пущен ранее каравана и с радостью сообщил мне, что едут советники твои и мудрый Адлай нашёл способ уговорить великого волхва быть гостем у тебя! — так отвечал всадник.
— О боги! Воистину вы со мной! Вижу я руку Баала, распростёртую над Моабом! А где же сам посланник? Я хочу видеть его и наградить! — говоря это, царь продолжал держать всадника под руки.
— Он будет позже. Животные, которые везли его, походят на тень, но он сам в добром здравии, хотя и измучен дорогой, — говорил вестник.
— Вот награда тебе за службу твою и за добрую весть, принесённую в дом мой, — сказав, царь снял перстень и передал его всаднику.
Воин поклонился и оставил царя с этой радостной мыслью.
Не было более сил у Балака ждать. Владыка моабитян приказал идти навстречу Биламу, и пока солнце ещё не скрылось за горизонтом, царские повозки в окружении рабов и воинов отправились к восточным границам — туда, где должен был появиться караван князей.
Балак остановился в городе у восточного предела Моаба, что на реке Арнон. В тот же день туда явился гонец, который был послан Адлаем ранее. На пятый день туда же прибыл и сам караван князей с волхвом. Владыка моабитян, пренебрегая правилами приличия и не дав гостю отдохнуть с дороги, сразу решил встретиться с ним.
 — Отчего ты не шёл так долго, когда посылали за тобой? Неужели ты думаешь, что я и в самом деле не могу почтить тебя? Как в помыслах твоих укрепилась мысль, будто бы владыка Моаба пренебрёг Биламом, послав простолюдина, и не хватит у Балака золота и серебра в благодарность за проклятие варваров? — вопрошал царь.
 — Вот, царь, пришёл я и стою пред тобой, но могу ли говорить от себя? Только то скажу, что вложит Господь в уста мои! Не в послах и дарах был отказ, а в повелении того, в чьих руках орудием является Билам, — так отвечал пророк.
— Оставим это. Ты здесь, передо мной. Отдохни с дороги, а завтра, если на то будет твоё благоволение, и начнём… — продолжил Балак.
— Возьми же скот для всесожжения. Я буду волхвовать и испрошу у Господа волю Его, — говорил Билам.
— Не имей волнений. Назначь цену за уста и очи твои, и всё, что ни попросишь, дам тебе! — отвечал владыка Моаба.
— Цены не ведаю я. После волхвования ясно будет, какую награду положит мне царь Моаба, — молвил пророк.
 — Да будет так!
В остаток дня Балак приказал жрецам Баала выбрать скот, не имеющий порока, для всесожжения. Взяли жрецы волов и овец чистых и оставили при себе, дабы принести в жертву за проклятие сынов Иакова. Царь полагал, что как только Билам узрит пустынный народ, то желание проклясть их укрепится в душе пророка.
Утром по его приказу вся процессия отправилась в Кериаф-Хуцор на высоты Бааловы, дабы увидел Билам не только варваров, но и великолепный зиккурат. Чтобы понял волхвователь, как Балак чтит его и даёт лучшее место для проклятия израиля.
— Построй мне здесь семь жертвенников и приведи семь тельцов и семь овнов, — велел Билам, — ты стой подле жертв своих и смотри, не иди за мной выше. Я же пойду, может быть, Господь выйдет мне навстречу, и что Он откроет, я объявлю тебе.
— Всё по слову твоему сделают, скот же выбран был из лучшего, — отвечал царь.
По приказу его были сооружены жертвенники и заколот жрецами скот при них. Балак с Биламом вознесли по тельцу и по овну на каждом. Дым от них был настолько густ, что, поднимаясь выше, не давал различить вершину зиккурата. И встал Билам, и пошёл выше по ступеням, и поднялся он над всеми, и из-за дыма не было видно его.
С возвышенности было трудно разглядеть сынов Иакова. Взял зеркала свои Билам и узрел в них часть народа Израиля, стойбища их и скот при них. Не было порядка в шатрах, как и не было в них красоты работы рук. Были жилища их грубы. Сам же народ видом походил на дома свои. Большего увидеть было невозможно.
Стал пророк призывать Господа:
— Вот здесь я стою, и вознесены Тебе жертвы Балаком! И вижу часть племени, которое так возлюбил Ты! Я же ожидал увидеть, как вышли из пустыни люди, подобные Богу, а народ, приведённый Тобой к Иордану, высок, но я вижу лишь лачуги из шкур.
— Не тебе ли говорили послы, будто бы привёл я дикарей к Моабу? — отвечал Отец Народов.
— Да, но часто враги клевещут друг на друга, и потому не было мне веры им. Но я вижу народ не весь, может, другая часть его будет выше. Эти же просты и похожи на обычных пастухов, — отвечал пророк.
— Сие сейчас скрыто от тебя, но открою тебе позже и дам по силам твоим! — отвечал Бог.
— Какой же ответ мне дать Балаку? — спросил Билам.
— Пойди к нему и скажи то, что Я тебе вложу в уста сейчас... — заключил Господь.
Балак же стоял и смотрел на жертвенный дым в окружении жрецов и князей совета. На одном из жертвенников он не шёл наверх, а вопреки ветру менял своё направление, и это очень волновало царя. «Отчего так необычно идёт дым?» — думал Балак. Мысли свои он озвучил жрецам. Те принялись успокаивать царя, говоря, мол, жертвы приняты и стоит смотреть лишь на дым от тельцов, а то, что от одного овна идёт дым не туда, так в том нет дурного.
Вот Билам спускается с зиккурата, получив откровение от Бога, держа в руках зеркала.
Вся процессия оживилась, и пророк начал говорить:
— Призвал меня Балак, царь Моаба, из Месопотамии, от восточных гор. Говорил ты мне: «Приди, прокляни мне сынов Иакова, изреки зло на израиля!» Как я прокляну? Бог не проклинает! Как я изреку зло? Господь не изрекает! С холмов смотрю на него, вот народ живёт отдельно и между народами не числится. Кто исчислит песок или четвёртую часть его? Так многочислен народ сей, и в том благословление Божие! Я доселе говорил от Него и впредь так поступать буду! Да умрёт душа моя смертью праведника, да будет кончина моя, как их!
— Что ты такое делаешь? Я звал тебя проклясть врагов моих, а ты их благословляешь! — в ужасе воскликнул Балак.
— Не должен ли я в точности сказать то, что вкладывает Господь в уста мои? — отвечал ему Билам.
— Если ты безумен, то я поведу тебя на гору Фасги , оттуда ты лучше увидишь их. Не увидишь всего народа, ибо он велик числом, но узришь больше, чем сейчас. Может, тогда ты излечишься от безумия своего и проклянёшь мне народ сей?! — негодовал Балак.
Царь велел страже взять Билама и отвести завтра на гору Фасги. Впрочем, Билам и сам готов был идти в путь. Так в насилии не оказалось нужды.
 После Балак потребовал показать ему шкуры овнов и на одной из них обнаружил порок. Трудно сказать, был ли этот тот овен, дым от которого не шёл вверх, но для царя дело было ясное. Ярость владыки Моаба обрушилась на жрецов:
— Как можно в деле таком быть столь легкомысленными! Разве не велел я вам приготовить скот без пороков для всесожжения?! Что для вас Моаб и царь его?! Неужто мне и скот нужно выбрать самому?
— Прости нас, царь. Клянёмся тебе, он был чист, откуда взялось пятно на шкуре овна, неведомо нам, должно быть, колдовство врагов твоих! — упав на колени, заговорил верховный жрец.
— Уйдите с глаз моих! Спускайтесь и ищите лучший скот. Я же сам выберу из него достойный для дела сего.
— Всё сделаем, как велишь ты, владыка наш! Позволь отправить людей возводить жертвенники на гору, что назначена тобой, немедля? — говорил Фад.
Царь же не ответил ничего, но верховный жрец всё понял и так.
— Неужели владыка Моаба в мыслях своих видит, якобы Господь не дал мне проклясть народ Израиля, оттого что один из овнов был с пороком? — неожиданно спросил Билам.
— Узнаем истину завтра. Сегодня ни слова более о том я не желаю слушать. У милосердия царского есть границы! — так ответил Балак, после чего удалился.
 Придя к себе в покои, он стал обдумывать, отчего случилось так сегодня:
«Старик Билам верно играет со мной! Клянусь, хочет непомерную цену, хотя бы и говорят, что в деньгах нет нужды у него. Внушает, будто бы Бог не велит ему творить ничего по произволу своему. Отчего он так поступает? Ни я ли сказал ему: «Дам тебе всё, что ни попросишь»? Видимо, ума лишился он, глядя в свои зеркала. А как быть мне? Убить бы его сегодня, но он перед смертью может проклясть народ мой и весь род мой. Да и кто тогда сможет проклясть израильтян? Нет, тогда верно не устоит Моаб и дом Балака. Завтра узрит он, кого благословляет, тогда пошлют боги прозрение Биламу».
;
Глава 4. Гора Фасги
 
Утро следующего дня застало царя, не сомкнувшего глаз, в своей постели. Как избавления, ждал он солнечного света, и казалось ему, будто бы ночь никогда не закончится. Последние дни сделали его тревожным и раздражительным, нередко он срывал свою злобу на рабах, что служили ему во дворце. Как только свет солнечного луча едва показался на горизонте, Балак был уже на ногах и послал за жрецами.
В скором времени жрецы прибыли к нему.
— Всё ли готово? — спросил Балак.
— Скот стоит для очей твоих, царь! Как ты и велел нам. Угодно тебе, выбери тот, коего пожелает душа твоя, — сказал верховный жрец Баала.
— Призовите Билама, пусть ведут его на гору Фасги да покажут ему народ, что пришёл к нам из пустыни. Мы же подойдём позже. Может, оттуда он увидит больше, и время ему будет подумать об этом. Тогда и мы придём с жертвенным скотом, — отвечал Балак.
— Мудро решение твоё, владыка наш, — вторили ему жрецы.
— Готовы ли жертвенники там? Говори мне, Фад, ты один в ответе за то.
— Да! Ещё вчера до заката всё сделали рабы твои, — отвечал верховный жрец Баала.
— Ну, тогда пусть бессмертные боги сегодня благоволят нам, мы же помолимся. Пусть они пошлют прозрение Биламу, — смягчившись, сказал Балак.
Стража привела Билама на гору. С вершины её было видно, как в стане израильтян кипела жизнь. Времени для того, чтобы рассмотреть лагерь, было предостаточно.
Удивительно было и то, что пожелай Билам рассмотреть цвет волос на головах сынов Иакова, то наверняка бы смог сделать и это. Пророк внимательно смотрел, как пастухи перегоняют стада от поймы реки туда, где трава сочнее. В самом же лагере то тут, то там загорались и гасли костры, на которых готовили пищу женщины. Мужчины забивали скот прямо около жалких лачуг. Более всего Билама поразило то, как одна из женщин, готовя пищу, начала разрешаться плодом, ей помогли зайти в хижину и спустя какое-то время вынесли ребёнка. Мало кто обратил на это внимание. Не было праздника или иного веселья, словно произошло нечто обыденное. Самого же младенца никто даже и не думал омыть водой.
Пророк испытал разочарование от увиденного. В душе он таил надежду о том, будто бы вчера видел лишь чернь от народа великого, и другие будут более высокие из него.
«Как же прост народ сей. Всё не могу я взять в ум, отчего они возлюбленные дети Господа?» — недоумевал Билам.
При этих мыслях и застал его приход царя Балака в окружении князей моабитских.
— Мир тебе, Билам, сын Беора! Царь приветствует тебя! Увидел ли ты сегодня более, нежели вчера? Есть ли у тебя желание и далее славить дикарей? Что выберешь ты между милостью и смертью? Наградой и страданьем? Мудростью и безумием? — вопрошал царь.
— И я приветствую царя Балака, сына Ципфора! Мне нечего прибавить к тому, что молвили уста мои прежде. Нет моей власти проклинать или благословить израильтян. Я бы, возможно, желал того, но сделай бы я сие, то тотчас бы перестал быть тем, кто я есть пред Господом, — отвечал пророк.
— Тогда иди и спроси у Него дозволения проклясть народ сей. А мы принесём жертвы для того, — отвечал Балак.
— Будь по слову твоему, царь! Стой здесь у всесожжения, а я пойду выше навстречу Ему, — отвечал пророк.
И вновь запылали костры, и жертвенный дым с тельцов и овнов поднялся ввысь, закрывая пророка, который стал всходить на вершину.
Билам в окружении дыма брал зеркала и стал вопрошать Господа:
— Вот и сегодня я стою пред тобой, Отец Народов! Открыл Ты мне более, но отчего же не все? Увидел я сегодня таких же пастухов, только ещё многочисленней, нежели вчера, но они всё те же. Возможно, покажешь мне весь народ сей, и там будут люди высокие и полные мудрости или великие мастера по камню и глине? — вопрошал пророк.
— Я открыл тебе сегодня то, что может принять душа твоя. Народ сей как песок, для чего ему быть разным? — отвечал ему Создатель.
— Совсем путаются мысли мои, хотя бы я и увидел больше, но разуметь стал меньше. Неужели я и в правду распрощаюсь с разумом? — спрашивал Билам.
— Если нет в тебе веры, то сию минуту можешь прекратить то, что начал ты по произволу своему и Моему попущению, — отвечал ему Господь.
— Этого не могу я! Как можно, увидев часть и не поняв целого, отступить? Да и не Ты ли говорил мне, остановись я на половине пути, то более не сидеть мне рядом с престолом Твоим? Лучше скажи, какой ответ дать царю?
Дым шёл ровно, и Балак удовлетворённо смотрел на него, ведь за дело в выборе жертвенного скота он брался сам. Ждали недолго. Сегодня, казалось, волхвователь, едва поднявшись на вершину, стал уже спускаться вниз. Взгляд царя и князей устремились на Билама, словно пытаясь предугадать, чем окончилось волхвование его.
— Так что же скажет нам великий колдун? Выбрал он милость или смерть? — спросил владыка Моаба.
— Я, царь, выбираю милость… — отвечал пророк.
— Всё же разум не покинул твоё седое чело. Так какой ответ дал нам твой Бог? — радовался Балак.
— Но милость для меня есть безумие для тебя. Я слуга Божий и не служу царям и серебру прежде Него! Итак, ты звал меня второй раз. И во второй раз передам тебе слова Господа. Внимай же мне, Балак, сын Ципфора!
Бог вывел народ сей из рабства Египетского. Не видно бедствия в иакове и не заметно несчастья в израиле. Господь с ними и над ними, и трубный царский звук исходит от Него. И сам Создатель стоит среди народа, и обнажён меч в руке Его против врагов израиля. Нет в сынах Иакова ни ворожбы, ни колдовства. В своё время скажут про них: «Вот что творит Господь!» И поднялся израиль, как лев, и не ляжет он, пока не съест добычи и не напьётся кровью врагов своих! Отчего Господу менять сие? Разве Он человек, чтобы лгать? Или ветер, что в каждом дне непостоянен? Он ли скажет, но не сделает? — так пророчествовал Билам.
В ужасе царь поднял руки над головой и произнёс:
— Ни клясть не кляни, ни благословлять не благословляй его!
— Не говорил ли я тебе ранее, что буду поступать так, как велит мне Господь? — отвечал ему пророк.
— Отчего ты, безумец, делаешь это со мной? Велю тебя сейчас же предать смерти! Хотя бы и сто смертей мало для тебя! — в страхе и ярости кричал Балак, — Возьмите и ведите его на гору Фегор , и пусть смотрит до дня завтрашнего! Запрещаю кому бы то ни было говорить с ним, возможно оттуда он лучше разглядит дикарей, сеющих хаос.
Царь покинул жертвенники и остаток дня провёл с кубком вина — оно помогало ему более молитв и жертв. Стража проводила Билама на гору и оставила там до утра, сама же удалилась к подножию. Теперь Билам не мог покинуть места, отведённого ему Балаком.
Поднявшись, пророк увидел жертвенники Баалу, после чего попытался окинуть равнину взглядом. Спускавшаяся тьма мешала ему рассмотреть израильтян. Господь не посещал его ночью. Туман окутал землю, не было надобности открывать веки, глаз не видел разницы, не видно было даже костров в лагере кочевников.
Всё открытое Отцом Народов пророку за эти два дня сильно изменило его.
Выйдя из Пефора, он стал подниматься вверх по Евфрату. В Моабе он вновь поднимался вверх от подножия гор. На недоступную для живущих под солнцем высоту поднялась и душа его, но с такой высоты больнее было бы падать, осталось либо вовсе воспарить, либо разбиться. Господь же не говорил ему ничего доселе о сынах Иакова, словно и не было их вовсе. Теперь Билам стал окончательно уверен: он ничего не знает о замысле Творца!
Бог в мыслях пророка покровительствовал поэтам, мастерам и прочим, кои делают тонкую работу. Билам думал: «Кто, как не Бабилон, спелый плод на древе жизни, выращенный Им? Кто, как не Моаб и Эдом, жемчужина Бога под солнцем?» На деле же все эти царства пыль и тлен для Него, а эти дикари — Его возлюбленные дети.
А тогда что же Билам? Он принадлежит к этому миру, миру «тлена и пыли», и не сможет принять наступающие перемены.
Неожиданно туман стал рассеиваться. Пророк достал свои зеркала, в них он видел отражение звёзд и более ничего. Пропал дар его от Бога. Он попробовал петь на знакомом лишь ему языке, но в зеркалах не стало видно больше ничего, кроме умирающей луны. И ещё одна мысль посетила его: «Знал, Он всё знал, потому и не хотел пускать меня. Теперь и дара видеть сквозь зеркала лишил меня. Возможно, завтра смерть избавит меня от мыслей этого мира, и может тогда Он смилостивится и возьмёт к Себе. Только пройти бы муки перед смертью от царя Балака да не забыть слова Его».
 
 
 
 
 
;
Глава 5. Гора Фегор
 
Это утро не было похоже на остальные. Туман, который, казалось, был вызван какой-то колдовской силой, рассеялся лишь на короткое время, после чего сделался ещё гуще. Трудно было отличить, где находятся стороны света. Возможно было лишь понять, что на землю приходит новый день.
 Царь впал в отчаянье, когда увидел, как из-за тумана невозможно вовсе ничего различить с горы Фегор.
— Видимо боги гневаются на нас. За что вы посылаете мне проклятие? Как колдун может прозреть, если вы не покажете ему всё? — досадовал Балак.
— Владыке Моаба стоит только приказать, и мы изменим день, — говорили жрецы.
— Нет, пусть так, раз боги решили! Мы можем только смиренно просить их вразумить безумца, — говорил царь.
На самом же деле он не хотел себе ещё одного дня мучительных ожиданий, а желал, чтобы всё решилось как можно быстрее.
Билам сидел на камне и был погружён в свои мысли. Так и застал его Балак в окружении князей и охраны. Не сразу они дали о себе знать, а пророк сидел неподвижно и, казалось, не замечал их.
— Он, верно, уже мёртв? — спросил владыка Моаба у окружавших его вельмож.
— Истинно так, царь. Я уже мёртв, — ответил за них Билам, вставая с камня.
Моабитские князья переглянулись и многим из них подумалось, будто разумом пророк владеет не вполне.
— Верно я говорю с тобой в этом мире, — с раздражением ответил царь.
— И в том ты прав Балак, сын Ципфора, — отвечал Билам.
— Пусть бы и разум твой не с нами, но язык твой может проклясть варваров? Если это не так, то знай, ещё не родится новое солнце, и ты уже будешь мёртв наверняка, а не в своих грёзах! — угрожал Балак.
— И вновь я спрошу у Господа и отвечу тебе то, что Он откроет мне.
И в третий раз запылали жертвенники, уже на горе Фегор.
Пророк посмотрел на мёртвые зеркала и хотел подняться выше, но тут, сам того не ожидая, увидел всё через густой туман, словно был среди сынов Иакова.
Билам повернулся в сторону пустыни, в сторону стойбища кочевников. И вот войско израильтян числом огромным стоит по коленам своим, и сам Господь над ними. Бесполезные зеркала выпали из рук пророка, и открылось ему, что Творец делал с миром. И сказал он так царю Балаку и тем, кто был при нём:
«Говорит Билам, сын Беора, муж с открытым оком! Говорит слышащий слова Божии, который видит дела Его! Как прекрасны шатры твои, иаков, жилища твои, израиль! Расстилаются они как долины, как сады при реке, как алойные дерева, насаждённые Господом, и как кедры при водах. Семя его будет как великое море, будет выше фараонов Царь его и возвысится Он над царствами. Бог вывел израиль из Египта, и врагов своих Он сразит мечом. Вот лежит он сейчас как лев, и кто прогонит с места его? Благословляющий тебя благословен, и проклинающий тебя проклят!»
Не было место для гнева в мыслях царя — лишь отчаянье. В досаде всплеснул руками он и сказал:
— Ты и верно не в себе! Возьмите его и держите, пока я не решу участь его! Уже в третий раз благословляет того, кого должен был проклясть! Я же хотел почтить тебя, а теперь что ты делаешь с народом моим?
 — Не я ли говорил князьям твоим, когда просили меня прийти, что, хотя бы Балак давал мне полный свой дом серебра и золота, не могу преступить повеления Господа и сделать что-либо по произволу своему? — отвечал пророк.
 — Довольно! Уведите безумца прочь от глаз моих, завтра решу участь его, — приказал владыка Моаба.
Стражники взяли пророка, а царь со свитой отправились прочь с горы, даже не дождавшись пока прогорят жертвы. Придя в свои покои, царь приказал принести себе вина и известил рабов своих, что желает остаться один. После чего решал, как быть ему с сумасшедшим колдуном: «Какой же смерти предать его, так чтобы не смог проклясть меня и род мой? Вырвать язык ему перед смертью и сжечь на костре тело его? А вдруг он и в мыслях сможет сделать это? Как знать, какая сила за ним? Убить его так, дабы подумать не успел перед тем, но в чём тогда наказание для него? Да и что скажут князья ближних пределов наших? Звал гостем, обещал почтить, а вместо того на костре развеял прах его. Нужно призвать Фада и Адлая, они посоветуют, как быть. Тут нельзя прямо вести дела...»
По приказу царя во дворец были вызваны главный советник и верховный жрец Баала. Царь высказал свои мысли, после чего велел рабам своим говорить то, что у них на уме, не боясь его гнева.
— Говори ты Адлай! Тебе удалось уговорить колдуна быть гостем, — приказал царь.
— Какой же совет тут можно дать, государь? Умалишённый колдун оскорбил тебя и народ твой, благословив врагов наших трижды. Ты же по доброте своей дал ему исправить сие. Он пренебрёг великодушием царским. Тут только смерть будет оправданием для него! Какая молва пойдёт о царе Балаке, когда увидят, что можно славить врагов хозяина, будучи гостем у него? — отвечал главный советник.
— Наверное он проклянёт нас перед смертью? — неуверенно спросил царь.
— А разве он не сделал того? — отвечал Адлай.
Балак не ответил ничего и задал тот же вопрос верховному жрецу Баала. На что получил такой ответ:
— Великий царь может действовать по своему усмотрению, но что нам в смерти безумца? Я с радостью поделюсь с владыкой Моаба мыслями своими и служителей Баала. Прошу тебя лишь не открывать правды той, которая была на жертвенниках и приказать всем тем, кто был при них, хранить молчание под страхом смерти и гнева богов. Возьми клятву и награди рабов твоих, кои были при Биламе. Ибо лучше смерти только золото и страх запечатывают уста. Я бы советовал тебе отпустить волхва, так чтобы видел народ твой, как весьма он почтён тобой! Приближённые пусть тоже видят радость твою и благодарность за волхвование. Сам же не объясняй никому ничего. Снаряди Билама в караван большой и пусть все узрят, как тот гружён дарами, — так говорил Фад.
— Мало мне одного безумца! Так и ты, мудрейший Фад, разумом стал слабеть. Неужто я и вправду один? Как можно почитать того, кто славит врагов моих?! — в сердцах воскликнул Балак.
— Нельзя царь, и ты прав в том. Но показать и сделать — не одно и тоже. Мы только покажем, а в сундуках при караване не будет ничего. Пусть едет безумец в удел свой. Будет рад, что жизнь оставили ему. Пустим его вперёд, а за ним и всё добро, коего нет. Ночью же отдельно вернутся пустые повозки, а колдун уедет в город свой, — так отвечал верховный жрец.
— А для чего всё это? — смущённо спросил Балак.
— Дозволь, царь, проводить тебя в сад. Здесь очень душный воздух. Я же буду при тебе и если будет на то твоя милость, дам тебе ответы на все вопросы, — сказал Фад, глядя на рабов и главного советника.
Царь встал и приказал не сопровождать его никому, кроме верховного жреца. О чём говорил Фад с царём тогда, не знал никто, но по окончании разговора Балак вернулся в добром расположении духа и приказал привести Билама.
Спустя время пророк был перед царём и его свитой. Он уже мысленно распрощался с жизнью, но всё же испытывал страх, который испытывает каждый из живущих, кто стоит на грани миров.
Царь заговорил с ним неожиданно ласково:
— Билам, гнев мой был неуместен. Ты обещал, говорить только то, что велит тебе твой Бог, так и случилось. На что мне гневаться? Я не могу почтить тебя, но и вредить не вправе. Дам тебе в дорогу провожатых и прошу сегодня же покинуть пределы Моаба. Впрочем, если ты решишь проклясть народ сей, то дай знать, или коли желаешь мне слово сказать, то молви, — так сказал Балак.
— Вижу я сегодня более, чем вчера. Ты верно решил обмануть Бога? Возможно ли это? Не делай того, что задумала душа твоя по навету клеветника! Господь открыл мне мысли твои и судьбу народа, кой вызывает страх в сердце твоём. Зрю в будущее и вижу, что грядёт. И тебе скажу, раз нет разумения в очах твоих.
Восходит звезда от Иакова и восстаёт жезл от Израиля, и царь его будет сидеть над престолами народов. Сразит народ сей князей Моаба и сокрушит врагов, мятежных Богу, ибо дух их в смятении пред израилем за грехи свои. И Эдом не устоит по делам его, будет наказан он за то, что препятствовал им, на нём Господь покажет силу свою. И придёт вождь от Иакова и поведёт на них израиля. Время же всего близко!
Вдаль же вижу я дела Господа! Придёт народ с моря и вберёт в себя все царства и будут они — одно. И там явит славу свою царь израиля! Вот, что Господь делает с народом сим! — на том закончил Билам своё пророчество.
Ни Балак, ни его окружение не поняли ничего из сказанного пророком. Билам же развернулся и в сопровождении стражников, в повозке с караваном, нагруженным пустыми сундуками, был отправлен в свой предел. Путь его лежал так, чтобы весь народ Моаба видел их.
 Царь же думал над тем, как привести в исполнение план верховного жреца.
;
Глава 6. Изгнание
 

Уже прошло четыре луны, как Цеф был выслан из столицы на восток царства, в город, который был его родиной. Сам опальный начальник не был здесь уже двенадцать лет. Дом и сад его были ухожены рабами, словно ждали хозяина. Царь, хотя и прогнал Цефа, не преследовал его более. По слухам, Балак был поглощён приготовлениями к проклятию кочевого народа.
Первым делом энергичный Цеф собрал старейшин города и изложил им без утайки истинное положение дел. Люди эти были более мудры, чем столичные вельможи, и согласились помочь серебром для вооружения мужчин, приготовления запасов и ремонта каменных стен города.
В армии Моаба не все забыли своего старого командующего, и гонцы из Дибона то и дело посещали его дом с посланиями от начальников войска.
Царь так и не назначил нового командира над воинами. Балак был занят приготовлениями к встрече с колдуном и совсем не полагался на войско. По старой традиции в отсутствие командующего место его должен был занять начальник конницы. Он, хотя и принял командование, но относился к своим обязанностям формально, принимая почести и не утруждая себя заботами своего положения. Новый командующий понимал, как переменчива судьба и что, возможно, завтра владыка Моаба пришлёт замену Цефу.
Большинство подчинённых приняло это как данность и с радостью встретило нового командира. С таким трудом поддерживаемая Цефом дисциплина стала падать, хотя солдаты продолжали выставлять караулы и несли службу, поставленную ещё при старом главе.
Но не все начальники были таковыми. Некоторые из них вняли словам Цефа и поняли всю опасность, нависшую над царством. Поскольку никто не удосужился отменить его последний приказ, то, ссылаясь на него, верные долгу воины принялись за дело.
В некоторых городах под их началом стали готовить продовольствие для возможной осады, в чём им помогали немногие знатные люди, боявшиеся потерять нажитое. Зерно, сушёное мясо и фрукты, купленные с окрестных земель, находили себе место за стенами городов. Велено было проверить ворота и привести в порядок рвы, у большинства жителей это вызывало недоумение, и многие смеялись над солдатами и теми немногими горожанами, которые участвовали в том. Поскольку приказ не распространялся на жителей, то привлечь их к службе насильно было невозможно.
Однако командиры, выступив на площади, смогли пополнить войско, пусть и незначительно. За всё серебро, что удалось собрать, были закуплены стрелы и копья. Те немногие начальники, кои делали это постоянно, продолжили держать связь со старым командиром. Цеф давал им рекомендации о том, как необходимо поступать в случае вторжения израильтян.
Когда слухи о делах этих дошли до нового начальника над войском, он сначала недоумевал. А затем созвал совет, где заявил, что приготовления их излишни и лишь сеют беспокойство в народе. Балак же знает заботы свои и никакого приказа о том не отдавал. К тому же великий колдун уже находится в Моабе и со дня на день проклянёт израильтян. Командир заявил, что дела эти пустые и не стоит далее продолжать их. К тому времени основные приготовления не были закончены, хотя и сделано было немало.
Наказывать своих подчинённых новый командующий не стал, так как последний приказ Цефа не был отменён до сего дня. В заключение своей речи начальник конницы сказал, что оставшиеся деньги лучше потратить на вино и пиво, ведь скоро в Моабе будет праздник в честь богини Ашеры. С тем и разошлись воины, бывшие под его началом. Итак, хотя Цефу не удалось полностью осуществить задуманное, но столица и его родной город, а также несколько других городов Моаба всё же оказались лучше защищены и имели за стенами запасы еды и стрел.
Через два дня бывший начальник над войском Моаба получил известие об отмене своего приказа. Хотя в его родном городе приготовления не были приостановлены полностью, но всё же известие это сильно опечалило его.
Спустя пять дней на рыночной площади было объявлено о том, что великий волхв был почтён царём Балаком и уехал в свой удел, гружённый дарами. После чего всем жителям города необходимо было готовиться к празднованию в честь богини Ашеры. В народе встретили это известие с радостью. Даже те, кто поначалу прислушивался к Цефу, начали насмехаться над осторожным стариком. Посему приготовления к возможному вторжению пустынных кочевников были остановлены совершенно.
 
* * *
 
На следующий день к дому Цефа прибыл нежданный гость. На закате солнца в закрытой повозке и в сопровождении двух охранников, а также возничего. Человек тот просил пустить его во двор, сказав, что имя своё он откроет только самому хозяину. Бывший командующий вышел навстречу и проводил гостя, чьё лицо было скрыто от окружающих.
В одежде пустынного странника, закрывающей всё тело, под крышу Цефа явился не кто иной, как главный советник царя Адлай. Прибытие второго человека в государстве к опальному начальнику было событием странным. Старый солдат был весьма удивлён, но всё же не мог не принять у себя такого гостя.
— Мир тебе, командующий Цеф, — приветствовал хозяина неожиданный гость.
— И тебе мир! К чему звания? Известно тебе не хуже меня, что я более не командир воинам Моаба. Цеф не нужен более своему царю. Ведь сейчас войны выигрывают колдуны, а не солдаты. На рынке объявили, что ты привозил волхва из Фафура и он был весьма почтён царём. Стало быть, нет нужды в войске. Дело о спокойствии государства, видимо, решённое, — отвечал старый воин.
— Ах, если б ты знал правду… — начал советник царя.
— Какую ещё правду? — отвечал Цеф.
— Сперва поклянись! Ты не скажешь никому, как я был гостем здесь, а всё сказанное сейчас не будет идти от меня, — с испугом продолжал Адлай.
— Я клянусь перед Баалом своей жизнью, не будет знать ни одна душа о беседе нашей, пока ты сам не разрешишь мне говорить о ней, — прижав правую руку к груди, произнёс Цеф.
— Тогда слушай. Не проклинал упрямый Билам пустынных дикарей, а трижды благословил их в присутствии царя. Я сам слышал это! Как ни гневался Балак, как ни обещал ему даров, ничего не хотел взять от него умалишённый колдун, — поведал первый советник царя.
— А как же тогда награда за труды его? — не понимал Цеф.
— Я не могу сказать всего, ибо сам не знаю. Фад говорил с царём без меня, но то, что проклятия не было, в том я готов поклясться пред богами. Для всех будто бы Балак остался доволен. Однако досада царя была настолько сильна, что он едва не казнил своего гостя, — рассказывал гость.
— Пусть так. Какая разница, было ли проклятие или его не было? Чем я обязан визитом первому советнику, да ещё в столь странном виде? Отчего ты, подобно остальным, не отвернулся от меня? Мы не были друзьями, даже когда я был при царе, а теперь за разговоры со мной Балак может строго спросить с тебя, — не понимал Цеф.
— Есть во мне страх перед царём, оттого и прибыл я в ночь без свиты, но более его я боюсь варваров, которые уничтожают царства. Я видел их и видел мёртвый Хешбон. Я ползал в ногах у Билама, умоляя его ехать в Моаб, но теперь я в отчаянье и прошу у тебя совета, как быть мне? Как спасти мне столицу от них? — в ужасе спросил Адлай.
— Я не один из бессмертных богов, откуда мне знать? Да и под силу разве одному спасти город, когда этот город сам не желает того? — пожав плечами, ответил опальный командир.
— Стало быть, нет даже надежды? Неужели нет спасения для Маоба? — спросил первый советник.
— Всё сказанное мною на совете было про то, но моими словами пренебрёг государь, которому я клялся служить. После ссылки я продолжал попытки спасти народ мой, за то прослыл безумцем. Ты, как я вижу, понял опасность для Моаба. Повторю тебе ещё раз, как поступил бы Цеф, будь он Адлаем. Немедленно скупал бы запасы еды, которую можно хранить, и привёл в порядок стены. Вооружил рабов, которые под властью твоей, и обложил налогом торговцев. Пусть везут камень в каждой повозке. Ещё тем, кто служит при тебе, велел бы быть готовым к уничтожению всего, что есть за стенами городов, дабы горела земля под ногами у пустынных людей и не было в округе пищи ни для человека, ни для скота. Так стояли бы они под стенами, не имея ни единого колоса с этого урожая, а народ в городе жил, не зная голода. Земля наша не обещана им Богом, которому поклоняются израильтяне, не будут они стоять тут, терпя нужду. Сдаётся мне, Балак дёргает спящего льва за усы своими проклятиями. Уж лучше было ему вовсе не делать ничего, — закончил хозяин дома.
— А если царь спросит, на что мне камни?
— Скажи, что на храм или как сам рассудишь. Мне ли тебя учить?
— Всё понял я. А ты не забывай о клятве своей, — напомнил первый советник царя. — Мне же пора.
— Даже не останешься на ночь с дороги? — спросил хозяин дома.
— Нет. Опасаюсь глаз, которые могут видеть меня днём. Да и царь может призвать в любое время. От себя прошу прислать ко мне людей, искусных в военном деле, да тех, кого не знают при дворе, — просил Адлай.
— Это не трудно устроить. Я дам от себя печать, распорядись ими по разумению своему, — отвечал Цеф.
На том разговор Адлая и Цефа был окончен. Ещё солнце не взошло, а первый советник царя Моаба отправился обратно в Дибон.
;
Часть IV
 
Глава 1. Хазва
 
Две луны прошло с тех пор, как пало Башанское царство. Пустынный народ вернулся к долинам Иерихона по границам Арнона. Земля, обещанная Богом, лежала за рекой, стоило только перейти её и взять то, что обещал Господь. Шло время, луна сменяла солнце и солнце луну, а израильтяне не трогались с места. Со дня на день ждали приказа Моисея, но он молчал и не вёл народ Божий.
Пророк, собрав левитов, целыми днями давал откровения от Бога. Люди большей частью оставались предоставлены сами себе. Сначала многие радовались этому. Не нужно было бесконечно сменять место ночлега и сражаться в бесконечных стычках с врагами, но всё же осознание, что путь ещё не окончен, довлело над сынами Иакова. Не знал народ как поступить ему, стоило ли оставлять зёрна для посева или же готовиться к новому походу. Моабитяне за Арноном не выражали желания вести войну и поначалу с опаской смотрели на нового соседа. Моисей приказал не пересекать реки. Войску он объяснил это тем, что Господь не благословляет чинить зло народу сему, так как эта земля не была обещана израильтянам.
Спустя время любопытство моабитян взяло верх, и они стали чаще приходить к границе по Арнону. Позже к Моисею прибыли послы из Моаба, они просили у пророка дать им дозволения проходить на горы неподалёку от места, где Иордан впадает море и находятся жертвенники их богов. После некоторого раздумья право прохода было им даровано с тем условием, что идти они будут без оружия и не станут вести бесед ни с кем из сынов Иакова.
В одно утро пустынный народ обнаружил множество шатров по ту сторону реки и всё прибывающий к этим шатрам людской поток. Людей было много, поначалу казалось, что жители Моаба решили проверить любовь Господа к народу Израиля и выступить с оружием. Однако позже выяснилось: воинов в лагере ровно столько, сколько необходимо для поддержания порядка, а множество шатров — не что иное, как огромный базар.
Теперь уже любопытство изводило израильтян. Гул от рынка и шум ночного веселья был слышен и в их шатрах. Хотя Моисей и запретил пересекать реку, но что могут сделать начальники с пытливостью молодых умов? Тем более, что моабитяне голосом приглашали пустынных людей к себе, чтобы те с миром приходили и были их гостями, а сам же пророк был далеко от того места.
Юность всегда смелее зрелости, и первые молодые люди из стана кочевников под утро переправились за реку, тем самым нарушив запрет. Вечером того же дня они вернулись и рассказали остальным, что опасности нет и моабитяне говорят на понятном им языке, а с гостями обходительны и дружелюбны. К тому же для торговли не всегда нужно серебро, они охотно меняют свой товар на скот и шкуры. Сперва начальники желали наказать людей, осмелившихся нарушить приказ Моисея, но когда весть о том дошла до их жён, то они уже стали колебаться. «Что в том плохого, если мы посетим рынок и сменяем овцу или козлёнка на посуду или иглы из металла?» — так говорили их женщины.
Таким образом, всего за пять дней, нарушивших приказ было столько, что наказывать пришлось бы слишком многих, а между тем и большинство начальников сами посещали рынок моабитян. Ну а когда среди народа женщины стали хвалиться соседкам посудой и прочей утварью тонкой работы, а мужчины — кожаными ремнями, то о приказе Моисея забыли вовсе.
Молодые израильтяне часто просто прогуливались среди шумного рынка, способного поглотить любого в лабиринтах лавок. Они никогда не видели ничего подобного, в отличие от стариков, которые только рассказывали о том, как ведётся торговля. Веселье затянуло многих, как и странные напитки из винограда и зёрен, кои давали радость мыслям и подвижность телу.
В один из таких дней Зимри , сын Салу, начальник колена Симеонова, прогуливался в окружении таких же молодых воинов по базару и случайно увидел девушку, которая шла перед ним. Оставив своих друзей, он, как молодой козлёнок за матерью, послушно последовал вслед за ней, а когда вышел к краю рынка и людей вокруг стало мало, то почувствовал запах какого-то тонкого аромата, что исходил от незнакомки. Догнав девицу, Зимри окликнул её. Та обернулась и, поставив на землю корзину, посмотрела на своего провожатого.
— Чего тебе, пустынный человек? — спросила она с улыбкой, в которой виделось, что она привыкла к знакам внимания от молодых людей.
 Сперва Зимри просто смотрел на неё и ничего не мог ответить. Он изучал каждую чёрточку её лица, губы, глаза… Взгляд его спускался по всему телу девушки и затем поднимался вновь к лицу.
— Ты не понимаешь мой язык? — снова задала она вопрос.
— Нет, прости меня. Я… не знаю, почему я остановил тебя, красавица... Я отчего-то пожелал увидеть твоё лицо и хотел понять… — покраснев, пытался сказать воин.
— Что понять? — девице нравилась эта игра, и она продолжала улыбаться.
— Понять…
— Так ли я красива лицом, как и со спины? — захохотала девушка.
Воин ничего не ответил и, покраснев ещё сильнее, отвёл взгляд.
— Ну и как? Я не разочаровала пустынного человека? — продолжала смеяться она и обернулась вокруг себя.
— Нет… Ты прекрасней, чем я мог себе вообразить, — ответил Зимри.
— Тогда бери мою корзинку и ступай по пятам моим, — ответила девушка, перестав смеяться.
 Она обернулась и пошла своей дорогой, оставив корзинку на земле. Зимри послушно поднял её и пошёл за девицей. Немного придя в себя, он снова заговорил:
— Моё имя Зимри, сын Салу, я начальник колена…
— Твоё имя мне не очень интересно, Зимри, сын Салу, — прервала его девушка.
— Отчего же я не могу сказать тебе, как нарекли меня родители при рождении? — пытался он протестовать.
— Хорошо, ты уже сказал мне, — ответила она.
— А как твоё имя? — спросил Зимри.
— Хазва, я дочь Цура. Мой отец — начальник Оммофа .
— Так ты из знатного рода? А каков твой народ?
— Я из Мидьяма, там дом моего отца, — отвечала Хазва.
— Могу я увидеть тебя снова? — с надеждой в голосе говорил юноша.
— Всё возможно, Зимри, сын Салу. Ну вот, мы уже пришли. Поставь корзинку тут и можешь идти своей дорогой. Мне более не требуется носильщик, — сказав это, девушка обернулась к нему с улыбкой.
— Пусть так, но мне полагается плата за работу! В твоём народе разве не знают о том, что всякого, кто работает, нужно благодарить? — воскликнул юноша.
— И какую же плату желает начальник колена? — спросила девушка.
— Пусть будет по слову твоему, мне всё равно, что ты дашь мне.
Девушка сняла монету со своей одежды и, подойдя ближе к юноше, взяла его руку, сказав:
— Открой ладонь свою! Вот плата по трудам твоим!
Зимри принял монету, в этот момент оказавшись близко к девушке, так, как он никогда не был ранее. Взяв плату, он снова покраснел и, набравшись смелости, спросил:
— Я приду сюда завтра?!
— Как бы отец мой не увидел нас. Приходи лучше на базар, к тому месту, где ты видел меня, но буду я не одна. Со мной будут сёстры и подруги, нам нужно помочь в работе, — так отвечала она.
— Я буду там и тоже приведу своих друзей, если это не смутит тебя и тех, кто с тобой, — так отвечал Зимри.
— Отчего же, пусть будут гостями, если не будут творить беззаконие. Не иди сейчас за мной. — Девушка снова улыбнулась и, отвернувшись, покинула воина.
 Юноша стоял и смотрел ей вслед, пока та не скрылась, унося в руках корзинку. Потеряв её из вида, он разжал ладонь и увидел мелкую монету с отверстием.
Обратной дороги к своему лагерю он уже не помнил, а зайдя в своё жилище, вовсе забыл обо всём. Остаток дня Зимри только смотрел на монету, вспоминая образ Хазвы. Затем несколько раз повторил её имя вслух. После чего вспомнил отца, которого уже нет, и то, что мужчинам его племени нельзя брать в жёны дев из других народов. Эта мысль опечалила его. «Отчего так несправедлив закон? К чему сражаться, раз нельзя быть счастливым?» — думал воин.
С этими мыслями и лёг он спать, сжимая в руке монету. Сон долго не приходил. Ему мешали мысли о том, как завтра в кругу друзей он вновь посетит базар, где поможет девушке в каком-то деле. Разве можно было сравнить её с теми женщинами, которых видел он при стане израильтян? Часто в грязных и грубых одеждах, с обветренными лицами от тяжёлой работы под солнцем. Не знали его сёстры и мать ничего о благовониях и тонких тканях, а смех из их уст был редкостью. С этими мыслями к нему пришёл короткий сон.
Как только свет утренних солнечных лучей стал охватывать мир, Зимри уже не спал. Начальник колена Симеонова ждал, когда оживёт базар за рекой и ему снова нужно будет держать путь.
Придя к своим вчерашним спутникам, он рассказал им о девушке, за которой пошёл вчера, и то, как она приглашала и их помочь в работе. Будет же она не одна, а в кругу сестёр и подруг. Все друзья с радостью приняли мысль о том, что следующий день проведут в окружении красавиц, пусть даже и помогут им в их деле. Зимри было выразил обеспокоенность законом, кой не велит им брать жён с народов соседних. На то получил ответ от друзей, что он начальник колена и знатного рода, к тому же жена Моисея — Иофора — сама мидьямка и дочь жреца. Кроме того, помощь девицам в работе — не отступление от закона.
Так, успокоив совесть, он с друзьями отправился за реку навстречу мидьямской красавице.
 
 
;
Глава 2. Праздник
 
 
После того, как берега реки остались за спиной молодых воинов, Зимри без труда нашёл то место, где вчера повстречал прекрасную мидьямку. Ждать долго не пришлось, громкий щебет и смех девичьей беседы был слышен посреди криков торговцев. Хазва узнала вчерашнего провожатого и, подойдя к нему, с улыбкой поприветствовала:
— Мир тебе, Зимри, сын…
— Салу, — напомнил юноша.
— Ах, прости, совсем забыла, — наиграно виновато ответила девушка.
— И тебе мир, Хазва, дочь Цура, начальника Оммофа. Мне нечего прощать тебе. Я надеялся увидеть тебя вновь и привёл друзей своих, как и было условлено, — отвечал воин.
— Ну что ж, вот вы здесь, гости наши, а это сёстры и подруги мои, — показав рукой на временно примолкших спутниц, сказала Хазва.
После чего молодые люди представились друг другу. Девушки, ничего не говоря о конечной цели своего пути, пошли, оставив юношей за своей спиной; те, держась в десяти шагах поодаль, продолжили путь следом за ними. Спустя время они достигли подножия горы, где кипела работа по сооружению огромного количества жертвенников. Девушки принялись убираться неподалёку от шатров, кои, по всей видимости, являли собой некое подобие скиний израильтян и во множестве ставились вокруг жертвенников, а юношам было указано, что нужно помочь в тяжёлой работе для приготовления к празднику.
Друзья Зимри были очарованы красотой своих спутниц. Как и начальник колена, они никогда не видели девиц, так опрятно одетых в тонкие ткани. Нежный запах благовоний вовсе сводил с ума юношей. Так, без лишних слов они принялись за работу. Впрочем, трудились недолго, сила и молодость при должном усердии способны быстро справиться с трудностями. Девушки, застелив коврами шатры, с песнями и смехом тоже заканчивали свою часть работы.
Зимри украдкой бросал взгляды на Хазву и находил её ещё прекрасней, нежели вчера. Она казалась ему необычайно красивой, и его невольно посетила мысль, что нет на свете никого достойного даже рядом стоять с ней, не говоря уже о чём-то другом. Девица была словно облако, так же нежна и недосягаема, смотрела свысока и, казалось, забавлялась им.
После окончания трудов Хазва пригласила израильтянина в один из шатров. Войдя туда, юноша увидел пол, устланный красивыми коврами, а по краям богато вышитые подушки.
— Вот, Зимри, сын Салу, это наши приготовления к празднику в честь богини Ашеры, спасибо тебе и братьям твоим, что помогли нам, — серьёзным голосом сказала Хазва.
— Прости меня, хозяйка, но у нас свой Бог, — ответил израильтянин.
— Да? И кто же Он? — с искренним любопытством в голосе спросила мидьямка.
— Он тот, кто вывел нас из рабства, — спокойно ответил юноша.
— Так ты был рабом?
— Я — нет. Я родился свободным! Он вывел из рабства моего отца и народ мой.
— А какой Он, что создал? — поинтересовалась Хазва.
— Он… Мир… Я не знаю… Нас ведёт тот, кто знает. Мне же ни к чему это, — неожиданно растеряно заговорил Зимри.
— Так ты веришь в Того, чьих дел ты не знаешь? — недоумевала девушка.
— Не совсем… Я знаю, что Он ведёт нас в землю, где будет нам дом. Большего мне и не нужно для того, чтобы идти за Ним, — неуверенно отвечал смущённый израильтянин.
— Какой ты странный, Зимри, сын Салу, — грустно улыбнулась Хазва.
— Ну а ты? Что твои боги дают тебе и что делают для людей? — обиженно и резко спросил воин.
— Баал создал землю, солнце и луну, а Ашера даёт плоды — от зерна до детей. Не будешь же ты утверждать, что нет божественного в том, что из маленького семени вырастают деревья? — отвечала девушка.
— Я не знаю. У народа моего есть Пророк, и он учит левитов. Моё же ремесло состоит в том, чтобы сражаться. Всё, что я видел, — это бесконечные переходы за скотом да сражения с врагами. Моя жизнь — это пот и кровь. И всё, чего я желаю, так это обрести дом для себя и народа своего, — с грустью в глазах отвечал он.
— О… Как печально. А неужели нельзя без крови найти себе землю и жить? — спросила мидьямка.
 В ответ воин только пожал плечами и посмотрел на Хазву. Он был так поглощён её красотой, что уже не слышал ничего больше.
— Пожалуй, закончим эту грустную беседу... Так мне ждать тебя и братьев твоих на праздник в честь Ашеры? — задала свой вопрос Хазва.
— Пожалуй, нет греха в том, чтобы быть гостем на празднике у соседа, — ответил Зимри.
— Тогда возьми скот и продай немного, за то получи монет вроде той, которую я дала тебе, пусть так же сделают и друзья твои. С ними и приходите, когда солнце умрёт на небе ещё три раза. Праздник будет идти, пока у гостей будут силы, так что отдохни перед ним. И вот ещё, умойте руки и лица ваши, а также тела, — сказав это, девушка собиралась уйти из шатра.
— Мы не делаем того… Впрочем, и в том также нет ничего дурного, разве вода — грех? — вслух подумал юноша.
Хазва снова засмеялась и ответила:
— Какой же грех мыть лицо и тело?
Воин улыбнулся в ответ и первым в смущении покинул шатёр.
В остаток дня юноши обсуждали то, как красивы женщины Моаба и Мидьяма, а также радовались, что могут быть гостями.
 На следующие утро за скот они выменяли мелкие монеты и в ожидании праздника проводили дни.
 
* * *
 
В условленное время многие из израильтян, помимо Зимри, были также приглашены на празднование. Вся торговля в первый день была остановлена, да и не было ощущения праздника, скорее всё походило на похороны близких людей. Жрецы Баала несли погребальные урны со скорбным видом, а женщины плакали. Зимри искал среди них Хазву, но никак мог найти. Одежды девушек очень плотно закрывали тела. В этих странных нарядах было весьма трудно отличить одну от другой. Друзья его недоумевали и говорили: «Что это за праздник, полный печали?»
 Неожиданно девица сама нашла израильтянина.
— Приветствую тебя, Зимри, сын Салу, на нашем празднике в честь Ашеры, — сказала девушка.
— Я рад видеть тебя, прекрасная Хазва! Ответь, что это за праздник, полный слёз и боли? Неужели за эти дни случилось несчастье? — недоумевал юноша.
— Нет, сегодня день равен ночи, и умирает Баал, муж нашей богини, потому мы плачем, — ответила девушка.
— В том и есть праздник? — спросил Зимри.
Хазва была серьёзна, и наряд её был на сей раз очень строгим. Яркое солнце не могло пробиться сквозь него, и Зимри с трудом мог представить себе, что ещё три дня назад она была весела и беспечна.
— Сегодня скорбный день. Если нет смерти, то как радоваться жизни? — ответила Хазва.
Более не разговаривали. Вся процессия пришла к храму Баала, и жрецы стали что-то петь, а женщины причитать с громким плачем. Затем весь народ стал оплакивать мёртвое божество, и израильтяне были озадачены, но дабы не смущать хозяев, решили остановиться чуть поодаль.
 Долго лились слёзы, затем верховный жрец вышел и стал заунывно петь о том, как же Ашера может быть полна жизни без мужа? Все остальные слушали его и хранили молчание. Закончив свою песнь, верховный жрец упал, по всей видимости, изображая смерть Баала, и к тому месту, где он «умер», вышли две женщины. Одна стала оплакивать тело, вторая запела песнь, в которой слёзы жены его пробуждают к жизни Баала и проливаются они в виде дождя на землю. Когда она закончила петь, верховный жрец встал в знак того, что так и случилось.
И в это же момент все люди, которые пришли на праздник, стали с радостью выкрикивать имена своих богов. Заиграла громкая музыка, и верховный жрец — «Баал», выйдя из храма, в сопровождении «жены» отправился к жертвенникам Ашеры.
Это уже не было похоже на траур, люди пели радостную песнь, а подойдя к жертвенникам, стали рассыпать зёрна и танцевать.
Друзьям Зимри такой праздник понравился больше, и они тоже пошли от храма к жертвенникам, но людей было столько, что израильтяне стали терять друг друга в толпе.
Зимри же искал Хазву. Солнце уже было едва видно над землёй, потому найти её оказалось непросто. Женщины танцевали отдельно в своих странных траурных нарядах. В храме и окрестностях его стали жечь светильники, а когда солнце скрылось за горизонтом, жрецы хором крикнули, что Баал снова жив и силы вернулись к нему.
В этот момент танцовщицы, бывшие на празднике, скинули с себя траурные одежды — теперь их наряд уже мало что скрывал от глаз — после чего девушки продолжили свой танец.
Хазва вновь сама нашла начальника колена Симеонова и в танце приблизилась к юноше.
— Ну как Зимри, сын Салу, нравится ли тебе наш праздник жизни? — сказав это, она вновь упорхнула от его глаз.
Израильтянин никогда не видел, чтобы столь красивая девушка была так близко к нему, а наряд её не оставлял место фантазии. Хотя бы пояс и платок на ней скрывали часть тела, но это делало Хазву ещё более привлекательной. На её одежде рыбьей чешуёй блестело множество монет, при каждом движении девушки они издавали звон в унисон остальным танцовщицам.
 Зимри выискивал её взглядом, то тут, то там находя и теряя в странном танце, наконец она вновь приблизилась к нему и спросила:
— Ты принёс монеты, что я говорила тебе?
— Да, вот они! — разжав ладонь, показал юноша.
— Когда я закончу танец, ты можешь одну из них отдать мне, если, конечно, захочешь, — улыбаясь и танцуя, посоветовала Хазва.
— Я бы отдал тебе их все… — начал юноша.
— Так и будет, но ты должен успеть, как только стихнет музыка. Таков обычай. А я буду рядом, — хитрила она.
 Воин кивнул в знак того, что всё понял. Вокруг творилось что-то неописуемое: люди ходили с кувшинами вина и пива, предлагая выпить гостям, — плата же в этот вечер не бралась с израильтян по приказу царя.
Зимри не отводил глаз от Хазвы. Как только музыка перестала играть, все женщины, участвующие в ритуальном танце, произнесли имя Ашеры и протянули вперёд подолы своих нарядов.
— Не медли, Зимри! — улыбнувшись, громко сказала Хазва.
Начальник колена подался вперёд и протянул монету, дабы бросить её девушке, но какой-то более быстрый гость уже успел сделать то же. Девушка так быстро увернулась от него, что монета неожиданного соперника упала на землю, и тут же своим подолом Хазва подхватила монету Зимри. Сделав это, она засмеялась, взяв и зацепив её на пояс, она протянула руку, после чего сказала: «Ну что ж, Зимри, сын Салу, теперь продолжим праздник вместе. Ты заплатил, но ещё ничего не получил взамен».
Юноша смутился, но взял руку Хазвы, которая стала увлекать его от этого места. Пройдя туда, где три дня назад он с друзьями помогал жрецам, девушка снова заговорила с ним: «Вот то место, где мы были! Теперь возьми со мной немного зёрен и брось на жертвенник, потом мы выберем себе шатёр и продолжим праздник. Смотри, перед шатром не должен гореть светильник!»
Сказав это, она достала из полы своего наряда горсть зёрен и, разделив её пополам, часть отдала юноше. Вместе они бросили зёрна на жертвенник, а затем вошли в один из пустующих шатров, где перед входом Хазва зажгла огонь.
Войдя под крышу, девушка обернулась и, поцеловав юношу, спросила:
— Готов ли ты получить то, за что заплатил?
— А разве возможно вам быть с мужчиной вне брака с ним? — недоумевал Зимри.
— Что ты, нет, конечно! Отец и братья наказали бы меня строго! — ответила серьёзно девушка.
— Тогда я не понимаю тебя… — растерянно произнёс юноша.
— Сегодня праздник, тут нет греха, ведь это жертва Ашере за плоды её, — сказав так, девушка засмеялась.
— Так у вас служат богам? У меня есть Бог, которому я поклоняюсь… — начал юноша.
— Разве Он лучше меня? И может тебе дать что-то, кроме пота и крови?! — спросила девушка и сняла с себя то немногое, что оставалась на ней.
— Ты самое прекрасное, что я видел на свете! — только и мог ответить израильтянин.
 
 
 
 
 
;
Глава 3. Возмездие
 
 
 После разгрома Башана сыны Иакова вернулись на равнины между Иорданом и Арноном. Моисей полагал, что поведёт воинов в землю, обещанную Богом, немедленно, как только получит благословение от Него. Но прежде благословения Господь повелел пророку дать законы израильтянам.
Итак, собрав начальников колен, пророк учил их второму закону и заповедям. Однако, когда дело это было окончено, Господь всё ещё молчал и не посещал Моисея. Как ни молился пророк, не мог он получить ответа, когда же можно переправляться через Иордан. Время, казалось, замерло, а после болезнь поразила и самого Моисея, так что вновь народ остался без его мудрого слова.
Долго стоял кочевой стан без движения, и стали доходить слухи, что моабитяне открыли рынок в своих пределах на границе, а некоторые сыны Иакова, пренебрегая приказом Моисея, сперва тайно, а затем и явно пересекали Арнон. Поначалу старейшины приняли решение простить молодость и пыл юношей после стольких лет лишений, а коль скоро весь народ выступит за Иордан, то нет нужды строго судить ослушников. Ничего преступного они не делали, если не считать нарушения запрета пересекать реку, да и к ним относились моабитяне как к гостям. Позже выяснилось: количество тех, кто пренебрёг приказом Моисея, было таковым, что пресечь беззаконие стало затруднительно, а сам пророк не знал, когда же Господь укажет ему время окончания скитаний.
Всё же были посланы отряды из судей-левитов со стражей, но сделать что-либо они уже не могли, так как число их было невелико, а некоторые и вовсе остались с теми, кого должны были судить.
Вернувшиеся же стали докладывать о крайней степени распутства среди народа от реки Арнон до самого города Ситима, при котором в горах были жертвенники идолам. Впрочем никто не мог решиться без приказа сделать что-либо большее.
И вот, когда Моисей стал побеждать болезнь, а телом своим владеть так, что возможно стало идти, стали докладывать ему старейшины и начальники колен, как чума поразила души их соплеменников и теперь они отвернулись от Господа своего и служат Баалу.
Стоило Моисею оставить народ свой, так тот вновь начинал сбиваться с пути. Господь пока не отвечал на молитвы его. Итак, пророк решил действовать по своему разумению. Прежде всего, скорее необходимо собрать всех левитов, кои были под рукой, и всех мужчин, способных держать в руках оружие. Также разосланы были гонцы по всем кочевым станам с вестью о том, что надлежит им быть, как только возможно, у границ Моаба.
В ночь перед выходом, когда сам пророк уже и не ждал Отца Народов, тот посетил Моисея.
— Что, народ твой без тебя всё так же слеп? — спрашивал Господь.
— Не весь, а часть его отвернулась от Тебя, — отвечал пророк.
— Не говорил ли Я тогда, на Синае, что произведу лучше от тебя народ великий, но ты из любви и из жалости к израилю просил меня не вредить им? Так что теперь ты скажешь Мне на то? — продолжал Он.
— Скажу то же, что и тогда. Да, достоин он наказания, но лишь часть его поразило предательство, а не весь. Скажи, как быть и чем наказать народ Твой? — спросил Моисей.
— Ты ведёшь народ сей, излечи его от проказы. Я бы повесил под солнцем начальников, кои впали в блуд. Впрочем, тебе врачевать больное и выбор делать в том. Но говорю тебе, не войдёт ни один израильтянин в землю, что Я обещал им, если грех не искоренить в народе Моём. И не войдёт ни один, кто был рабом и видел рабство братьев своих, в царство за Иорданом, — так отвечал ему Господь.
— Стало быть, и я не увижу землю ту? — спросил Моисей.
— Войти не войдёшь, а увидеть увидишь, — отвечал Господь.
— Сделаю я так, как Ты сказал мне, даже более того, накажу израиль, — заключил пророк.
Господь ничего не ответил и покинул Моисея.
 
* * *
 
Следующим днём, призвав к себе начальников, которые были при нём, пророк объявил, что для завершения похода необходимо истребить отступников от Бога, деяния коих подобно чуме разлагают весь народ. Для того нужно поразить каждого, кто поклоняется идолам и не раскаивается в том.
Не успело зайти солнце, а отряд под руководством самого Моисея вышел к границам Моаба. По прибытии обнаружили они скинию, находящуюся в запустении, множество же израильтян находились по ту сторону реки, а те, кто остался в лагере, частью были пьяны, а частью впали в блуд. Так же при самом лагере было много иноплеменников.
Напрасно взывали к рассудку судьи, напрасно говорили о покаянии — никто не слушал их. Отчаяние овладело ими, когда увидели они, что народ отошёл от Бога, и не было сил у них наказать всех. Сев у входа в пустую скинию, они плакали в бессилии своём. Даже пророк Моисей не знал, как поступить.
И вот начальник колена Зимри проходил мимо них к своему жилищу, ведя с собой Хазву; оба были веселы и не обращали внимания на судей.
Тогда сам Моисей начал укорять его:
— Зимри, ты забыл отца своего?! Ведь обещана тебе другая!
— Я же не обещал ничего, а девы, которая мне отцом была выбрана в невесты, не касался, тут нет беззакония! — отвечал он.
— Видели людей твоих у идолов язычников, и ели они жертвенное! Отчего ты не наказал их? — продолжал пророк.
— Разве что я сам был там! Нет дурного в том, чтобы быть гостем у соседа и есть с ним! — огрызнулся тот.
— Это не просто трапеза у хозяина в гостях, а пища с жертвенников идолам! И что это за женщина с тобой, отчего ты впал в блуд с ней? — укорял его Моисей.
— Я ли не начальник себе? Почему должны мы слушать старика, утверждающего, будто бы сам Господь вещает через него? — дерзко отвечал Зимри.
— Хмель говорит в тебе? Разве ты и Бога своего забыл? — в отчаянье выкрикнул один из судей, бывший с Моисеем.
— Что дал мне твой Бог? Годы скитания по мёртвым пескам да пролитую кровь! Вот мой бог! — сказав это, он обнажил грудь у Хазвы на глазах всех.
Старейшины отвернулись, а остальные израильтяне весело приветствовали дерзость своего начальника. После чего Зимри и Хазва удалились в хижину.
Наступило молчание. Судьи, которые видели это, находились в замешательстве и не были готовы к открытому бунту. Потому решимость оставила их, и как поступить с Зимри, они не знали.
Тогда из числа их охраны вышел Пинхас и стал укорять их:
— Вы начальники наши! Нельзя попускать беззаконие на глазах у всех! Неужели из-за малодушия вашего погибнет весь народ?!
— Ты храбрый воин, Пинхас, но что можно сейчас сделать? Мы малочисленнее их. К тому же у тебя нет права судить людей! Разве мудр ты в юности своей? — отвечали ему судьи.
— Довольно мудрости на сегодня! Я не отступал от Господа, а раз нет сил судить у тех, кому должно, то, стало быть, право суда отступников не принадлежит никому! — отвечал юноша.
 Сказав так, он с яростью бросил щит к ногам судей, взяв одно лишь копьё, пошёл в жилище, где скрылись Зимри и Хазва.
— Остановись, Пинхас! Ты погубишь себя и всех нас! — стали кричать ему вслед судьи.
— Пусть так! Но не пойти мне, там погибнет израиль! — ответив, Пинхас указал остриём копья на шатёр.
Войдя под крышу, он увидел Зимри и Хазву, лежавших вместе. Начальник колена находился спиной ко входу, но Хазва увидела левита и успела только вскрикнуть в ужасе, когда копьё пронзило их обоих в том месте, где слились они телами.
Выйдя из палатки, Пинхас сказал всем, кто остался верен Богу, чтобы брали мечи, ибо слух о гибели начальника будет вскоре известен всем отступникам.
И действительно, очень быстро толпа стала собираться вокруг скинии. Между израильтянами завязался спор, весьма скоро перешедший в стычку. Сперва она была немногочисленной, но по мере того, как слух о поступке Пинхаса стал расходиться, подобно кругам по воде, во всём народе, число недовольных росло.
Однако и к Моисею скорым маршем шли со всех концов израильтяне, те, которые не отступили от Бога. Поначалу мелкая стычка быстро переросла в сражение. Вчерашние братья, а ныне враги, убивали друг друга всем, чем могли: когда притупились мечи, били камнями; когда камни стали скользкими от крови, дрались руками. Не было сражения более жестокого у сынов Иакова до сего времени. От первой звезды и всю ночь сражались израильтяне, истребляя чуму из народа, возлюбленного Богом. Утреннее солнце не внесло ясность в исход битвы. Лишь к полудню, когда поток отступников стал уменьшаться, а к Моисею продолжили приходить всё новые и новые воины с отдалённых стойбищ, чаша весов стала клониться на его сторону.
Сражение продолжалось до ночи. Пленных не было, как не было и тех, кто мог оплакивать отступивших от Бога.
Днём, следующим за сражением, войска Моисея всё ещё продолжали приходить, но не было пищи для мечей их. Предстояло сделать им скорбную работу. По приказу Моисея всех погибших израильтян похоронили в одной могиле, и было их двадцать четыре тысячи. И только Зимри не был предан земле, а повешен был вместе с Хазвой на дереве перед войском в том виде, в котором и был убит Пинхасом.
;
Глава 4. Вторжение
 
 
Отправив лазутчиков за реку, пророк ждал, что за вести принесут они. По прошествии трёх ночей вернулись соглядатаи Моисея. Выслушав их внимательно, велел он стать сынам Иакова с оружием в руках по коленам их.
Стоя перед народом, Моисей произнёс:
«В смерти братьев наших повинен царь Балак, который нарушил договор свой и пренебрёг советом не замышлять ничего против нас! Он в коварстве своём не услышал слов наших, и слухи дошли, что призывал колдуна Билама для проклятия израиля! Нанял царь Моаба за серебро женщин, кои при идолах служат греху. И вино, и хмель скупил с окрестных царств для затуманивания разума братьям нашим. Но более его повинен Мидьям в смерти израильтян: из царства их были блудницы, нанятые Балаком! Прельстили они сынов Иакова! Господь запрещал нам доселе пересекать границу Арнона, но сейчас отдаёт нам царство Балака и пределы князей мидьямских, дабы свершить суд над ними! Огонь — вот приговор Отца Нашего! И раз Бог не давал нам землю их, то и не будем брать её, но народ их предадим мечу!»
Всё войско, выстроенное по коленам, маршем шло за реку в пределы Моаба. Первым, возглавляя отряд из двенадцати тысяч сынов Иакова, в пределы Моаба вступил Пинхас. Не было воина, который бы не прошёл мимо дерева с Зимри и Хазвой, поражённых копьём левита насквозь.
Наступал новый мир! Мир пота и крови! Мир варваров и силы, что сметал, словно пыль, некогда великие царства.
 
* * *
 
Перейдя реку, которая отделяла Моаб от мёртвого царства амореев, израильтяне увидели брошенные шатры и ряды лавок. Люди покидали это место в спешке, опасаясь более за свои жизни, нежели за имущество. Пустынные рыночные ряды и шатры были покинуты безо всякой попытки собрать и увезти их вместе с народом, который бежал от долины Арнона.
Судя по всему, мидьямцы и моабитяне покинули это место в то время, когда сыны Иакова убивали друг друга после смерти Зимри и Хазвы.
Пророк пришёл к брошенному жертвеннику Ашере и увидел зёрна, разбросанные вокруг, а также остатки еды, которые на солнце уже начали источать зловоние.
В одном из шатров было во множестве глиняных кувшинов, полных вина и пива. Большинство сынов Иакова никогда не пробовали напитки, дурманящие разум. Начальники получили приказ казнить сосуды перед войском, словно это были люди, повинные в тяжком преступлении.
Так и было сделано. Несколько воинов били мечами по глиняным сосудам, и оттуда, словно кровь, на землю выливалось вино, которое не успели употребить во время праздника.
Моисей приказал не брать ничего из этого проклятого места, а предать всё что возможно огню.
После полудня пустынное войско двинулось на юг к столице Моаба, оставив позади пылающий рынок. Земля Моаба горела позади армии сынов Иакова. Людей же было немного в этих покинутых местах.
 Подходя ближе к Дибону, Моисей приказал не сжигать до его приказа постройки, а искать зерно и скот, дабы пополнить запасы. Разведчики, вернувшиеся к утру следующего дня, доложили пророку, что враг сам начал предавать огню перед израильтянами дома и амбары, в которых ещё могли быть запасы, а весь скот уводить на юг. Колодцы по пути следования оказались засыпаны или осквернены трупами животных, вода в них теперь стала не пригодна для питья. Сам же Моаб не вывел войско в поле, а ворота Дибона закрыты. Стены города высоки и прямо в этот момент делают их ещё выше.
На второй день к вечеру, подойдя к столице, сыны Иакова застали сильное запустение вокруг города, словно Господь сам покарал его. За редким исключением нечего было сжигать. Итак, утром следующего дня, обойдя с начальниками Дибон вокруг два раза, Иисус, сын Навина, увидел, как высоки стены из камня. Пустынному войску долго пришлось бы стоять под ними, дабы овладеть столицей Моаба. О том и было доложено пророку.
На общем совете решено было всему войску пройти на виду у моабитян, которые нашли себе убежище за стенами. Далее двигаться на юг, по пути не задерживаясь, и уничтожать всё то, до чего дотянется лапа «народа-льва».
 С высоких башен столицы воины моабитян видели, как людская река обтекает Дибон со всех сторон, подобно камню в потоке. Затем она начала движение на юг, в глубь их царства. Два дня и две ночи беспрерывно шли пустынники мимо города, неся ужас в сердце каждого, кто видел это шествие.
На третий день людское море, состоящее из сынов Иакова, оставило эти места. Некогда цветущую землю Моаба невозможно было узнать.
Ухоженные сады, целые улицы и постройки вне стен были уничтожены. Чёрные угли оставлял за собой разъярённый израиль.

* * *

Цеф сидел в саду своего дома, думая о том, всё ли он сделал, для спасения Моаба.
Мысли его были прерваны вошедшим рабом, который известил своего господина, о прибытии посланника от начальника гарнизона. Гонец сообщил, что старого воина просят незамедлительно прибыть к северным воротам.
Придя к указанному месту и поднявшись на башню, Цеф увидел, как к городу приближается отряд из нескольких тысяч воинов.
— Ты здесь. Я рад что в такой день командир Цеф находится в городе, что под защитой моей, — приветствовал его начальник гарнизона.
— Как давно ты увидел врага? — спросил Цеф.
— Несколько часов назад облако пыли опережая пустынное войско дало мне знать о них.
— А что у южных ворот?
— Они закрыты. Так доложил мне командир южной башни.
— Хорошо. А сколько мужчин под началом твоим и сколько встало на защиту из числа горожан?
— У меня три сотни воинов и два десятка присоединилось к ним из числа мужчин, что были за стенами.
— Два десятка? Так мало… Но в городе не менее трёх тысяч мужей, способных держать оружие!
— Их только двадцать. Остальные — это не мужчины, а лишь бледная тень своих отцов.
— Враг видит наши стены. Он пойдёт на приступ, если поймёт, что они пусты.
— Так кого прикажешь на них ставить, может, женщин?
— Возможно. Но на стенах должны быть люди… Пусть они и не будут сражаться. Противник должен думать, что город готов к штурму. Сам я стар, мне уже тяжело воевать. Со мной пришли мои четыре сына, и они заменят меня. А ты вели воинам собирать всех, кого можно найти, и ставь их по бойницам, давая каждому по два факела. Солнце скоро покинет землю, и в темноте израильтяне будут видеть тысячи огней. Может, тогда боги будут милостивы над нами и враг отступит от стен, — говорил Цеф.
— Думаю, это можно устроить, — отвечал начальник гарнизона. — А что если они не поверят нам и пойдут на приступ?
— Вряд ли весь народ их будет под стенами нашими, скорее всего, один отряд, хотя бы и многочисленный. Потому не будет сил у них вести приступ везде. Там, где ударит враг, встретят его истинные защитники города. Не было у израильтян людей искусных в осадном деле. Если это не так, то останется только молиться бессмертным богам, — отвечал бывший начальник над войском Моаба.
 
* * *

Отряд Пинхаса быстро приближался к городу, уничтожая всё, до чего мог дотянуться, при этом не задерживаясь надолго. Месть гнала сынов Иакова дальше на юг.
— Что за город там на востоке? — спросил он у начальников, что были под рукой его.
— Мы не знаем. Есть ли разница? Верно это город моабитян. Прикажи — и мы предадим его огню, а после продолжим путь в Мидьям.
— Ведите воинов под стены его! — отдал приказ левит после некоторого раздумья.
Подходя ближе, можно было разглядеть, как люди спешили спастись от наступающих израильтян. Когда последний человек скрылся за воротами, тяжёлые створки медленно закрылись.
«Верно пыль от ног воинов и ветер, что гнал её, выдали моабитянам приближение войска», — подумал Пинхас.
Солнечный свет отступил от надвигающейся тьмы и покинул землю. В темноте на стенах зажигали свои огни защитники и те, кого удалось собрать из числа горожан.
Видя это, Пинхас стал сомневаться, что быстро получится овладеть столь укреплённым поселением. Собрав совет, решили попытаться поджечь строения стрелами с огнём. Однако как только сыны Иакова подошли к стенам и дали залп, то тотчас же были атакованы камнями из пращей. Потеряв ранеными нескольких солдат, Пинхас велел прекратить бессмысленный обстрел и стать лагерем до утра.


* * *


Цеф с факелом в руке находился на стене. Дети разносили масло для светильников следя за тем, чтобы ни один из них не погас. Справа от полководца стоял его младший сын, слева — старик с факелом. Цеф видел, как к городу подходит большой отряд израильтян. По команде враг остановился, и сквозь его шеренги пронесли огонь. Пламя занялось на кончиках стрел, которые, словно огромный рой диких пчёл, с воем начали свой подъём к звёздам; затем, как бы передумав, облако огня устремилось вниз, на головы защитников города. Первый залп не принёс вреда моабитянам, и те, не дожидаясь, пока израильтяне выстрелят вновь, стали закидывать их камнями из пращей. Сердце бешено колотилось в груди, но на вид военачальник был спокоен и твёрд.
«Я снова будто бы стал молодым. Жаль, что тогда мы не смогли отстоять Хешбон», — думал Цеф.
Всматриваясь в ночную темноту, старый воин неожиданно почувствовал, будто бы камень из метательного оружия, пробив панцирь, застрял в груди.
Рука невольно стала щупать доспех, но тот, к его удивлению, оказался цел. Невидимый камень продолжал сдавливать грудь. Стоять на ногах становилось всё тяжелее. Факел выпал из его руки, а ноги, не в состоянии держать тяжелеющее тело, подкосились.
Его младший сын попытался подхватить оседавшего вдоль крепостной бойницы отца. Ропот прошёлся по тем, кто увидел это падение. Люди собрались вокруг ветерана Хешбона. Убедившись, что он не ранен, отнесли его в дом.
Сознание покинуло Цефа, и дух был далеко от этих мест. Старый воин то бормотал что-то бессвязное, то разговаривал со своим покойным дедом. Порою командовал несуществующим войском, требуя поставить на башни Хешбона больше лучников, либо приказывал держать строй пехоты и не опускать копья. Так продолжалось два дня и две ночи. Дочери сидели с ним, сменяя друг друга
На третье утро военачальник неожиданно пришёл в себя и попросил воды.
— Где я? — сухими губами спросил он.
— Дома, отец, — ответила младшая дочь.
— А израиль?..
— Дикари ушли на юг.
— А что с городом?
— Он невредим.
— Что произошло со мной? Я ранен?
— Нет ран на теле твоём. Тебе стало плохо, и ты упал.
— Сколько я тут?
— Третий день, но я вижу, тебе уже лучше…
— Я слышу тебя, но словно обруч из стали сжимает мою грудь. И камень… Он давит…
— Тебе больно? Где?
— Боли нет, но камень… Позови сыновей, я хочу их видеть.
Девушка упорхнула из комнаты известить домашних, что отец пришёл в сознание и желает их видеть.
Собравшиеся у ложа больного, они стояли и смотрели на бледнеющего отца.
— Мы здесь, ты призвал нас? — спросил старший из сыновей Цефа.
Открыв глаза, старый воин с трудом сказал:
— Я знаю, что уже не встану. Тяжёлый камень с каждой минутой давит мне на грудь всё сильнее. Я хочу оставить свой завет вам. Боги милостивы ко мне и позволяют говорить перед смертью.
— Завещай нам ненависть к израилю, отец! — с пылом сказал младший сын.
— Нет… Я завещаю вам любовь… Любовь к Моабу и… — Цеф сделал вдох, — … и быть лучше меня.
На этом дух оставил старого воина, опального военачальника и командира башен Моаба.

*    *    *

Войско сынов Иакова продолжило идти на юг. Горе было тем городам царства Балакова, которые не успели запереть ворота перед пустынными кочевниками, — более не было жизни в них. Не оставил враг под солнцем ни человека, ни скота. Лишь женщин, не познавших мужа, пощадил израиль и угнал с собой.
Так шли они через весь Моаб, пока не достигли границ его, за которым лежали пределы князей Мидьяма.
В глазах их князья народа сего более были повинны в смерти братьев. Посему сперва пленили они многих, а затем предали мечу всех людей мужеского пола, а женщин взяли в плен. Города же не обходили стороной, как в Моабе, а предавали огню и убили всех князей мидьямских в домах их. Так как не был готов Мидьям к войне, за то заплатил он кровью.
Когда же пришли с тем доложить Моисею, то спрашивал он о походе. И так отвечал ему Иисус, сын Навина:
— Всех повинных в смерти братьев наших мы предали мечу.
— А что князья Мидьяма? — спрашивал Моисей.
— Убиты, как и велел нам Господь. Говорили жители городов, что пять князей над ними. Ни один не ушёл от суда Божьего, — отвечал ему военачальник.
— А жрецы? — вопрошал пророк.
— Жрецы все остались на местах своих, а идолов их теперь нет под солнцем, — отвечал Иисус.
— А колдун из Фафура, что с ним? Говорят, он в Мидьям отправился из Моаба, — продолжал Моисей.
— Как там разобрать, кто колдун, а кто нет? Но можешь не иметь сомнений, что никого из мужчин страны той и кто находился в пределах её, нет в живых, и если колдун был там, то, верно, уже мёртв, — докладывал полководец.
— Говорят, и сам Балак бежал от нас в Мидьям со свитой своей? Так ли это? — спросил Моисей.
— Нет людей из нас, которые бы видели царя Моаба, но среди убитых был жрец, что посещал нас, да тот странный человек, утверждавший, что бог говорит с ним через звёзды, — отвечал Иисус.
— А для чего пленили всех их женщин? Разве не они были обольстителями народа нашего по научению колдуна Билама? — гневался Моисей.
— Нужно было нам предать их всех мечу, подобно мужчинам? — спрашивал Иисус, сын Навина.
— А ты желаешь, чтобы впредь и далее они обольщали народ наш? Или ты думаешь, что нет крови тысяч братьев наших на них? Впрочем, оставь тех, кто не познал мужа, как делали мы доселе, — приказал Моисей.
— Я могу идти исполнять приказ твой?
— Да. И передай Елеазару, что я хочу видеть сына его — Пинхаса, пусть прибудет, как только станет возможным.
Иисус склонил голову и покинул шатёр.


*    *   *
 
Через два дня, как только отряд Пинхаса возвратился из Мидьяма, воин предстал перед пророком.
— Моисей желал видеть меня? — спросил левит.
— Да. Я хотел говорить с тобой, Пинхас, — начал пророк, — но прежде, чем начать, прошу тебя простить нас за то, что сомневались в тебе там, у Арнона. Истинно, ты был в тот день спасителем израиля. И прими благодарность мою за подвиг свой.
— Не вижу подвига в поступке своём. Я делал только то, что должно делать всякому, кто любит свой народ, — спокойно отвечал воин.
— И тем не менее Господь вёл руку твою, а не руки судей… Оставим спор о долге. Примешь ли ты прощение наше? И какую награду желаешь себе за дела твои?
— Мне ли прощать начальников моих? Но чтобы души ваши не имели волнений, то знайте: я не держал и не держу зла на судей. А что касается награды, то у меня есть всё, что нужно воину.
— Подумай хорошо, не гордыня ли говорит в тебе?
Пинхас на миг задумался. После чего ответил:
— Раз так, я желал бы, подобно остальным братьям, моим служить Господу в скинии.
— Ну что ж, нет более достойного служителя, нежели ты. От этого дня и пока Господь с тобой и потомством твоим, будет так.
;
Глава 5. Последний день Билама
 
Билам сидел в одной из самых дальних комнат своего огромного дома. Он редко бывал здесь, убранство покоев было весьма скромным, но почему-то ему не хотелось быть в своей привычной обстановке, хотелось тишины и уединения. События, произошедшие с ним за столь короткое время, огненно-жгучей чертой разделили его жизнь. Он, слепец, в гордыне своей полагал себя пророком, а оказалось…
Господь не являлся к нему более с того самого раза, как Билам служил на жертвенниках у Балака. Как ни взывал пророк, но Господь, казалось, был глух к его мольбам, чего ранее не было никогда.
Как Бог мог ему не сказать? Он-то думал, что знает будущее, что он прорицатель с даром от Него, а тут…
— Целый народ! — повторял Билам вслух, — Целый народ, а я ничего не знал! Как? Почему Он не сказал мне? — снова и снова слушая свой голос, досадовал он.
Потом в мыслях своих произнёс: «Кто я, раз мне Господь не открыл целого народа? Я, неразумный, думал, что посвящён в его мысли… Кто я? Знаю! Знаю, кто я! Я пустой сосуд из-под вина, брошенный на дорогу после свадебного пира! Пустой, ненужный сосуд! Ещё недавно я был ценен, мне радовались. Я был полон благословенной влаги, а теперь бесполезен и пуст… Мне осталось только стать глиняными черепками, чтобы потерять уже и форму, но не только содержимое! Вот и Он не приходит ко мне, зачем я Ему? Ведь я служил и сделал всё, как Он говорил мне! Зачем мне жить в том мире, что грядёт? Разве сыщется место Биламу среди пастухов, даже если они оставят ненавистную мне самому жизнь?! Возможно, смерть в милосердии своём погасит тот огонь, что нашёл своё обиталище в моей душе?»
Текли часы, а эти мысли не оставляли пророка.
Слуги поначалу не искали его; позже, заметив, что хозяин никуда не уходил, и не обнаружив его в своих привычных покоях, забили тревогу, начав разыскивать своего господина. Обнаружив Билама в непривычном месте, они были весьма удивлены.
— Отчего, хозяин наш, ты здесь и не сказал рабам своим? — спросил его слуга Гибиль.
— Разве ты господин в доме моём, чтобы я говорил тебе? — закричал Билам.
— Нет, господин, дом твой, и я раб твой, Гибиль, — испуганно ответил тот.
— Так не беспокой хозяина твоего пустыми вопросами! — приказал Билам.
— Но, господин, не ел ничего со вчерашнего утра, дозволь нам служить здесь, в этой части дома, где угодно быть тебе?
— Поди вон, либо я велю наказать тебя за твоё непослушание!
Раб же не привык к такому обращению. Обыкновенно Билам был добр и многое попускал им, рабы в доме его не слышали от него не только речей гневных, но громких слов. Невольник быстро закрыл дверь и в недоумении задержался на мгновение.
— Гибиль, подойди сюда, — немого придя в себя, вновь позвал своего раба хозяин.
Раб осторожно открыл дверь и, зайдя, остался у порога, не зная, чего ждать от своего господина.
— Прости меня, Гибиль. Я утомился после длинной дороги и никак не могу выспаться, оттого и сказал это, — усталым голосом, полным сожаления, произнёс Билам, — принеси мне розового вина, ты знаешь, то, которое я люблю и пью с гостями моими. Принеси и дай знать остальным, чтобы никто не тревожил меня. Просителям же скажи: Билам приёма не ведёт и в зеркала не смотрит, причин ты не знаешь, времени же я не указал, — сказав так, он дал понять, что разговор окончен.
Раб поклонился, сделал головой жест, что всё понял, и молча удалился. Через некоторое время вернулся с подносом, на котором было вино и чаши. Второй раб, войдя, виновато поставил на край дальнего края стола поднос с едой и фруктами. Оба слуги стали у дверей и, не говоря ни слова, смотрели на своего господина в готовности исполнять приказы и далее.
Билам посмотрел на кувшин с вином, потом на поднос, вздохнул и дал знак рукой, что более ничего ему не нужно. Рабы удалились и уже не тревожили своего хозяина, сообщив тем, кто был ещё под его крышей, всё сказанное хозяином.
Пророк налил себе чашу, но пить не стал. Затем он наполнил вторую чашу, словно пытаясь повторить те минуты, когда он говорил с Создателем, и, в отчаянии обхватив голову руками, заплакал.
«Где Ты? Зачем оставил меня так? Зачем мне жизнь, если я пустой сосуд из-под вина? Почему Ты не приходишь на мой зов, как прежде?» — со слезами говорил Билам.
Сколько времени так сидел и плакал пророк, он сам не знал. За окном снова стало темнеть, и диск солнца покидал землю, словно не желая более делить с Биламом этот мир.
Тут дверь отворилась, и в комнату вошёл Господь. Как обычно, в виде странствующего волхва, полного мудрости, того самого, которого привык видеть Билам у себя в гостях.
— Отчего ты пал духом?! Разве вино, что ты налил, стало уксусом? Или ты сотворил нечто дурное для пророка? Либо ты согрешил и не сделал всё, как Я сказал тебе? Разве не был ты благословлён среди живущих ныне? — спросил Господь.
— Я в горе вовсе не от этого. Благословение Твоё словно проклятие. Вот народ, который так возлюбил Ты! Меж тем он дик и свиреп, он разрушает царства и города их, словно потоп морской волны сметает песок с берега. А тех, кто попал под жернова его, разве их вина в том, что они не знают Тебя? Те несчастные, кои попадаются на пути народа, так любимого Тобой, что они в очах Твоих? Я же ожидал видеть народ высокий, а не орду дикарей. Скажи, чем чище он против остальных? — вопрошал Билам.
— Народ сей чище тем, что идёт путём прямым, — ответил Создатель.
— Ах, совсем я сбит с толку. Так отчего Ты не говорил мне про них ничего? — не унимался Билам.
— А услышал бы ты? Я звал тебя в царство иное, но ты в пытливости ума своего решил остаться здесь и узнать то, что не сможет вынести душа твоя. Я же не противился и не воспрещал, но отговаривал тебя из великой любви, ибо знания сверх отпущенный меры полны печалей, — отвечал Господь.
— Так что мне теперь делать? Я думал, что избран Тобой... — всё ещё сокрушался пророк.
— Истинно так, ты избран Мной, и нет ошибки в том. Идём же в царство иное, в то место, куда Я звал тебя. Здесь же не найдёт душа твоя пристанище себе. Там, куда пойдёшь ты, нет времени и печали, там ждёт тебя награда, ту награду не украдут воры, и её нельзя будет потерять. Что тебе здесь? — тихо отвечал Гость.
— Сей же день зовёшь меня? Я хотел оказать милость ближним и рабам дома моего, дабы душа моя не имела печали о делах, не сделанных под крышей моей, — колебался Билам.
— Оставь дела мира сего для людей его, всё будет так, как должно, не печалься об этом, — говорил Бог.
— Ты прав — что мне тут? — согласился Билам.
— Истинно, что тебе за печаль быть здесь? Разве вино, которое мы пили вместе, — говорил Господь, поднимая чашу.
 — Мне будет не хватать наших бесед, Отец Народов, — отвечал пророк.
 — Отчего ты взял это? Ты будешь подле Меня, и Я всегда рад беседе с тобой, то будет лучше, чем ты можешь себе представить. Пей же, Билам, сын Беоров, чашу вина доброго, настало время быть тебе гостем в доме Моём, — сказал Господь и выпил свою чашу.
— Будь по слову Твоему, Создатель! — ответил пророк и выпил розового вина вслед за гостем.
 
* * *
 
Второе утро прошло с того времени, как раб пророка служил ему в дальней комнате огромного дома. В первый день никто из домашних не тревожил своего хозяина, как и повелевал он. На второй день, видя, что Билам не покидал своих покоев, после недолгого разговора между слугами, решено было проверить, что такое с их господином, раз он не отлучался из комнаты ни по какой надобности. Они помнили приказ Билама и боялись его ослушаться, но всё же тревога за судьбу хозяина взяла верх над долгом.
Зайдя в покои, они обнаружили пророка. Сидя на скамье, положив голову на руки, лежащие на столе, он словно спал. Рядом стояли две чаши, на дне которых были остатки розового вина, еда была не тронута.
Подойдя ближе, рабы убедились, что дух оставил их господина. На лице его застыла улыбка, глаза были закрыты, словно пророк спал и видел прекрасный сон. Никто из ближних не знал, где сейчас Билам, в каких мирах радуется новой жизни дух его.
 Как и обещал Творец, все земные дела пророка чудесным образом были улажены. Тело же его было похоронено согласно обычаям тех мест близ города Пефор.
Так закончил свой земной путь пророк Билам, сын Беора.